Посмотри на меня

42 Глава

Амина.

Я сказала ему, что просто приболела, что это пустяк и не стоит беспокойства. Он вроде бы успокоился, но в его глазах читалась тень сомнения. Он настаивал, чтобы мы сходили к врачу, но я отказалась, ссылаясь на усталость. Он лег рядом, обнял меня и начал гладить по спине, по волосам — медленно, почти интуитивно, словно чувствовал, что я ускользаю от него с каждым вдохом. И от этого его безмолвного участия, от этой простой ласки, которой я больше, возможно, никогда не почувствую, по моим щекам сами потекли слезы. Тихие, горькие.

— Почему ты плачешь? — его голос прозвучал совсем рядом, сбитый с толку и полный тревоги. — Амина, что происходит? Скажи мне, пожалуйста.

Но я не могла. Вместо слов я повернулась к нему и нашла его губы своими. Это был не нежный поцелуй, а жадный, отчаянный, полный всей той боли и любви, которые разрывали меня изнутри. Я впивалась в него, как тонущий в последнюю соломинку, пытаясь запомнить вкус его губ, тепло его кожи, каждый изгиб его тела.

Он ответил мне с той же страстью, смешанной с недоумением и желанием. Его руки скользнули под мою футболку, и в их прикосновениях не было привычной нежности — была потребность. Потребность доказать, что мы вместе, что мы реальны, что я никуда не денусь. Но я-то знала.

Когда он вошел в меня, я вскрикнула, обвивая его ногами, прижимая его к себе как можно ближе. Каждое движение было одновременно наслаждением и пыткой. Я смотрела на его лицо, на его сомкнутые веки, на капли пота на висках, стараясь запечатлеть этот образ в памяти навсегда. Я чувствовала его внутри себя — горячего, живого, своего — и знала, что в последний раз. Каждый толчок был прощанием. Каждый стон — песней о любви, которую я хоронила заживо. Я встретила его финальный рывок с тихим, надорванным стоном, впиваясь ногтями в его плечи, желая оставить след. Хотя бы след.

После мы лежали, тяжело дыша, и он, не выпуская меня из объятий, быстро уснул, обессиленный эмоциями. А я до самого утра лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание и чувствуя, как наша постель превращается в саркофаг.

Утром он собирался в универ, но постоянно возвращался, садился на край кровати и гладил меня по волосам.
— Может, я останусь? Ты все еще бледная.
— Нет, — я заставила себя улыбнуться. — Иди. Все хорошо.

Он колебался, но я поднялась, крепко-крепко обняла его, вжалась в его губы своим поцелуем, вкладывая в него всю свою душу, всю свою невысказанную боль. Жадно, почти отчаянно.
— Я люблю тебя, — прошептала я ему в губы, и это была чистая правда, ставшая моим проклятием.

Я ждала, пока дверь за ним закроется, пока не стихнут его шаги в коридоре. И тогда сорвалась с кровати. Времени было в обрез. Я наскребла свои вещи в одну сумку — немного, только самое необходимое. И пошла по квартире, по нашему дому, прощаясь.

Гостиная, где мы смотрели фильмы и спорили о вкусе попкорна. Балкон, где пили утренний кофе, встречая рассвет. И вот она, кухня... Перед глазами встали живые картины: он, весь перепачканный мукой, пытается испечь блинчики; мы, смеясь, моем посуду вместе, обливая друг друга водой; наши поцелуи у холодильника... Горло сжало от кома. На глаза попалась наша фотография в парке. Мы такие счастливые, молодые, остановили незнакомую девушку, чтобы она нас сфотографировала. Он тогда так смешно корчил рожицу, а я смеялась, прижавшись к его плечу.

Больше нельзя было медлить. Я нашла лист бумаги и ручку. Рука дрожала.

Я оставила записку на кухонном столе, прижав ее тем самым снимком из парка. В этот момент в дверь постучали. Сердце упало и замерло. Неужели он? Вернулся?

С замирающим сердством я подошла и открыла дверь. На пороге стоял тот самый «Годзилла» моего отца. Он молча взял мою сумку, его лицо не выражало никаких эмоций. Я на секунду обернулась, бросая последний взгляд на прихожую, где он снимал куртку, на дверь в спальню... и вышла, тихо прикрыв за собой дверь в свою прежнюю жизнь.

Мы молча ехали в аэропорт. Я смотрела в окно на утекающий назад город, на улицы, где мы гуляли, на крыши домов, под которыми осталось все мое счастье. И чувствовала себя пустым, холодным сосудом, из которого вылили душу.