Посмотри на меня

Глава 47.

Амина. 3 года спустя.

Три года. Целых три года, которые пролетели как один долгий, насыщенный, болезненный и все же светлый день. Я живу в этой роскошной золотой клетке, где все мое прошлое кажется сном. Плохим сном.

— Яриночка, подожди маму! — смеюсь я, пытаясь догнать маленькую торнадо в розовом платьице, которое уже успело запачкаться травой.

Моя дочь. Ярина. Ее смех — это самый чистый звук на свете. Ее голубые глаза, точь-в-точь как у него, смотрят на мир с безграничным любопытством. Она пулей проносится мимо меня и вылетает на солнечную террасу, где за завтраком сидит ее дед.

— Дедя! — ее звонкий голосок заливает все вокруг.
Отец откладывает газету, и его всегда строгое лицо озаряется улыбкой. Он протягивает руки, и Ярина влетает в его объятия.

— Ну что, моя буря, куда это ты так мчишься? — он сажает ее себе на колени.
— Иглать! — восторженно тянет она пальчиком куда-то в сад. — тюда!
— Играть? — подыгрывает он. — Сперва нужно позавтракать внученька.
— Да! — Ярина энергично кивает и тут же начинает теребить его дорогую рубашку липкими от варенья пальцами.

Я останавливаюсь в дверном проеме, наблюдая за этой сценой. Сердце сжимается от любви и от той вечной, знакомой боли, что живет во мне, как вторая душа.

Воспоминание.

Беременность была адом. Не из-за токсикоза, который, к счастью, быстро прошел. Ад был внутри меня. Я была одна. Одна в чужой стране, в огромном доме, где эхо отдавалось в пустых залах. Мое тело менялось, внутри росла новая жизнь, а я хоронила старую. Я лежала ночами, положив руку на еще не округлившийся живот, и шептала извинения. Ей. Ему. Себе.

«Я дала шанс чужому ребенку, — думала я, глотая слезы. — А своего лишила отца.».

Мысли о Вадиме были похожи на прикосновение к раскаленному железу. Я представляла, как он сейчас. Наверное, с Лерой и их ребенком. Счастлив. Дал мне свободу, как я и просила в той дурацкой записке. А я… я сидела в своей позолоченной тюрьме с его дочерью под сердцем.

Роды были долгими и страшными. Я кричала, сжимая руку медсестры, и звала его. Звала его имя, пока голос не сорвался в хрип. Он не пришел. Конечно. Когда мне положили на грудь этот маленький, сморщенный комочек, первым чувством была не всепоглощающая любовь. Это была вина. Глубокая, всепроникающая. «Прости, что я оставила тебя без папы». Она была его копией. Видимо за мой побег мне предстоит видеть его в ней каждый день. Я обняла её одной рукой и дала ей имя, которое когда-то придумал он.

---

— Мама, ти идеф ? — Ярина вырывается из объятий деда и тянет меня за руку к столу. — Куфать!

— Иду, солнышко, иду, — я заставляю себя улыбнуться, отгоняя призраков прошлого.

Отец смотрит на меня поверх чашки кофе. Он все знает. Он видел мои слезы, мои ночные кошмары. Он стал для Ярины тем самым прочным, любящим мужским началом, которое я у нее отняла.

— Сегодня поедем в город? — спрашивает он. — Нужно купить новые карандаши для этой юной художницы.

— Да! Кандафы! — поддерживает Ярина, размазывая йогурт по щеке.

— Поедем, — киваю я.

Я живу. Я дышу. Я зализываю раны, глядя на свою дочь. Она — мое и его живое наследие. Она — и величайшее счастье, и вечное напоминание о самой страшной ошибке в моей жизни. И я молюсь, чтобы однажды у меня хватило смелости все исправить. Или хотя бы рассказать ей правду о человеке, чьи глаза смотрят на меня каждое утро.