Посмотри на меня

Глава 58

Вадим.

Дверь лифта закрылась, отсекая меня от того ада, что остался в переговорной. Я прислонился к стенке, чувствуя, как дрожь мелкими, неконтролируемыми волнами идет по всему телу. Воздух в кабине был холодным, стерильным, но в легких стоял запах ее духов. Тот самый. Он врезался в мозг, как шило, выбивая из-под ног все опоры.

«Трусиха».

Я сказал это. Вложил в это слово всю накопленную за три года ярость, всю горечь, все ночи, проведенные в попытках понять. И теперь, оставшись один, я чувствовал не триумф, а тошнотворную пустоту. Потому что это была правда. Она сбежала. Не от Леры, не от несуществующего ребенка. Она сбежала от меня. От нас. От возможной боли, которую даже не дала мне шанса разделить с ней.

Лифт плавно остановился. Я вышел в подземный паркинг, где стоял мой автомобиль — еще один кусок этого глянцевого, бездушного мира, который я построил вокруг себя. Я сел за руль, но не завел мотор. Просто уронил голову на руки, все еще сжимавшие руль. Перед глазами стояло ее лицо — бледное, искаженное страданием, залитое слезами. И за этим образом проступало другое — то, прежнее. Смеющееся, с ямочками на щеках, с горящими любопытством и жизнью глазами.

Я ударил кулаком по рулю. Резкий, неприятный звук клаксона оглушительно прорвал тишину паркинга.

«Почему?»

Этот вопрос снова и снова бился в висках, не находя ответа. Все логические цепочки, все версии, которые я строил все эти годы, рассыпались в прах. Не было злого умысла, не было другой любви, не было сложных интриг. Была просто… трусость. Банальный, унизительный, детский страх. И чудовищная, нелепая жертва, принесенная на алтарь этой трусости.

Я завел машину и выехал на улицу. Москва встретила меня серым, промозглым днем. Я ехал на автопилоте, не видя дороги. Ее слова звенели в ушах: «Я хотела сделать как лучше».

Лучше. Для кого? Для меня? Которая позволила мне три года жить в аду самообвинений и поисков? Для себя? Которая скиталась по чужим странам с этим грузом?

Я вспомнил, как она сказала: «Я испугалась, что из-за меня ты не примешь правильного решения». Какое нахрен «правильное решение»? Она решила за меня. Отняла у меня право выбора. Право бороться за нас. Право сказать ей, что никакая Лера с ее фальшивыми бумажками не значит для меня ровным счетом ничего по сравнению с одной-единственной слезой на ее щеке.

Я рванул руль и резко притормозил у обочины, едва не задев припаркованный автомобиль. Мое дыхание было тяжелым, в груди все горело. Я смотрел на пешеходов, спешащих по своим делам, и чувствовал себя инопланетянином. Как они могут просто жить, когда мой мир только что перевернулся с ног на голову, а потом снова был поставлен на место, но все детали теперь криво стояли и не стыковались?

Я снова увидел ее глаза в тот момент, когда я назвал ее трусихой. В них было не только отчаяние. Было согласие. Она сама в это верила. И этот факт добивал меня окончательнее любой ярости.

Она не стала злой соблазнительницей, не превратилась в расчетливую стерву. Она осталась той же Аминой — ранимой, ищущей, способной на чудовищные, нелогичные поступки из самых лучших, самых искренних побуждений. И в этом была вся ее суть. И в этом была вся трагедия.

Мне позвонили из офиса. Я отклонил звонок. Позвонил отец. Я отклонил и его. Мир с его сделками, отчетами и проблемами вдруг стал абсолютно чужим и неважным.

Я понимал одно. Тот разговор в переговорной ничего не решил. Он только вскрыл старую рану и посыпал ее солью. Я выплеснул на нее свою боль, а она приняла ее, не пытаясь оправдаться по-настоящему. И теперь мы оба остались с этой кровоточащей пустотой.

Что теперь? Оставить все как есть? Сказать «до свидания» и попытаться забыть? Но три года доказали — забыть невозможно. И теперь, когда я снова увидел ее, когда прикоснулся к этой боли вживую, а не через призму воспоминаний, забыть стало еще невозможнее.

Или… или попытаться найти в этом обломке что-то, за что можно зацепиться? Простить? Но как простить такое? Как доверять человеку, который способен на такой побег? Как быть уверенным, что в следующий раз, когда жизнь подбросит ей очередную «Леру», она снова не сбежит, не оставив мне даже шанса?

Я снова тронулся с места и медленно поехал, не зная, куда. Просто ехал, пока городские пейзажи сменяли друг друга. И в голове, сквозь гул боли и гнева, пробивалась одна-единственная, тихая и неуместная мысль.

Она здесь. Она жива. Она не исчезла в небытии. Она дышит тем же воздухом. И она так же разбита, как и я.

И это знание было одновременно и пыткой, и самым слабым, едва теплящимся лучом в кромешной тьме этих трех лет. Потому что мертвых не вернуть. А живых… с живыми всегда есть шанс. Даже если этот шанс равен одной миллионной. И даже если для его реализации нужно совершить невозможное — простить непрощаемое.

Но я не был к этому готов. Не сейчас. Слишком свежа была рана. Слишком громко звучало в ушах слово «трусиха», которое я швырнул ей в лицо и которое, я знал, теперь будет преследовать и ее, и меня.

Я загнал машину в гараж под своим домом, поднялся в пентхаус и, не включая света, подошел к панорамному окну. Город загорался вечерними огнями, безразличный и прекрасный.

Где она сейчас? В какой съемной квартире? Что она чувствует? Плачет? Пытается собрать себя по кускам, как когда-то собирал я?

У меня сжались кулаки. Нет. Никаких ответов не было. Была только оглушительная тишина и тяжелое, давящее понимание, что наша история не закончилась. Она просто перешла в новую, еще более мучительную и неопределенную фазу. И я не знал, хватит ли у меня сил вынести ее.