Посмотри на меня

Глава 61

Амина.

Тишина в пентхаусе была оглушительной. После того, как я положила трубку, закончив разговор с отцом, наступила мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника и редкими гудками машин с улицы, двадцатиэтажной высоты. Я сидела на холодном мраморном полу гостиной, обхватив колени, и не могла сдвинуться с места. Казалось, если я пошевелюсь, осколки, на которые раскололось мое нутро, окончательно разлетятся в стороны.

Слова отца висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. «Оставайтесь в Москве. Это теперь ваш дом». Он не просил. Он констатировал факт. Он отрезал пути к отступлению, как когда-то, только теперь его методы были тоньше. Не побег, а заточение на месте битвы.

А потом, сквозь онемение, сквозь гул в ушах, прорвалось другое. Слово. То самое, что он швырнул мне в лицо, как нож.

Трусиха.

Оно жгло изнутри, стыдило, унижало. И самое ужасное — оно было правдой. Я сбежала. Не от Леры, не от проблем. Я сбежала от его боли, от его возможного разочарования, от трудного разговора. Мне показалось, что проще исчезнуть, чем увидеть в его глазах подтверждение худшего. И эта трусость стоила нам трех лет. Трех лет его ярости и моей тоски.

Я подняла голову и посмотрела на спальню, где спала Ярина. Ради нее. Все всегда было ради нее. Но сейчас этот довод трещал по швам. Разве быть дочери без отца — лучше, чем дать ей шанс на полную семью, даже через боль и непонимание? Разве мой побег был актом любви к ней? Или это был самый эгоистичный поступок, прикрытый ложным самопожертвованием?

Я встала, подошла к панорамному окну и уперлась лбом в холодное стекло. Москва лежала внизу, бесконечная, чужая и теперь — моя. Мне некуда было бежать. Отец, сам того не желая, поставил меня перед зеркалом. И в нем я видела не жертву обстоятельств, а испуганную женщину, которая одним махом разрушила свое счастье.

И тут, сквозь толщу самоедства и отчаяния, пробился крошечный, едва заметный росток. Не надежды еще. Скорее, упрямства. Злости на саму себя.

«Трусиха».

Да. Тогда — да. Но что я сейчас? Сижу на полу и реву, ожидая, что он примчится, простит, поймет? После того, как я сама все уничтожила?

Нет.

Я выпрямилась, смахнула остатки слез. Глаза в отражении были красными, заплаканными, но в них появилась какая-то новая, жесткая решимость. Он был прав. Я вела себя как трусиха. Сначала убежала с поля боя, а теперь ждала, что меня спасут.

Но спасать меня было некому. И незачем.

Отец дал мне не клетку. Он дал мне шанс. Страшный, болезненный шанс остаться и посмотреть в глаза последствиям своего поступка. Не для того, чтобы выпросить прощение. А для того, чтобы перестать бояться. Чтобы однажды, глядя в глаза своей дочери, я могла сказать себе, что хотя бы попыталась все исправить. Что не сбежала второй раз.

Я прошла на кухню, налила стакан воды и выпила его залпом, чувствуя, как холодная влага проясняет сознание. План? Его не было. Была только цель. Остаться. Выстоять. Перестать быть тенью, бегущей от собственного прошлого.

Завтрак для Ярины. Прогулка в парк. Жизнь. Простая, будничная, без побегов. Здесь и сейчас.

Это был не шаг навстречу ему. Это был первый шаг навстречу себе. Той Амине, которая, возможно, когда-нибудь снова сможет смотреть людям в глаза без стыда. И если на этом пути мне снова придется встретиться с его гневом, с его болью — что ж. Значит, я должна это вынести. Потому что я больше не хочу быть трусихой.

Я посмотрела на спящую дочь и тихо прошептала в тишину:
«Все только начинается».