Постояннее временного

Возможное худшее воспоминание

Ведь быть одному — это почти умереть:

Стать кем-то иным где-то не там.

— Интересное нововведение, — сказала невидимая Дафна. — Внезапно тормозящий поезд, темнота, снаружи тоже мрак… первокурсники получат море впечатлений.

— Интересно, из-за чего мы остановились? Такое когда-нибудь раньше бывало? — спросила Гермиона. Они, не сговариваясь, засветили Люмосы. Стало светлее, но почему-то ненамного, будто мрак вокруг был темнее обыкновенной темноты. Но теперь они видели хотя бы лица друг друга.

— Если и бывало, то я не в курсе. Пойдем в коридор, попытаемся выловить кого-нибудь, кто знает, что происходит?

— Там и без нас людно, — фыркнула Гермиона, прислушиваясь к происходящему за дверью. Там уже раздавались возмущенные голоса, все пытались выяснить, почему поезд стоит и что происходит, но ответа, судя по всему, никто пока не знал. Внезапно голоса стали громче, там заорали что-то неразборчивое, зашумели, захлопываясь, двери купе, а затем все стихло.

Это насторожило Гермиону даже больше, чем все, что происходило до этого. Если до сих пор она надеялась получить какую-нибудь информацию из раздававшихся в коридоре выкриков, то теперь стало ясно, что сделать это не получится. Но и выходить в коридор самой совершенно не хотелось — учитывая, как резво все оттуда сбежали. Интересно, почему? Дафна тоже напряглась, прислушиваясь, но снаружи не раздавалось ни звука.

Гермиона вдруг поняла, что ее трясет — то ли от страха, то ли от холода, она никак не могла определиться, поскольку и холодно действительно было, и почему-то очень не по себе. Руки заледенели, почти как тогда, прошлой зимой, когда она проснулась в снегу. Кот сдавленно зашипел из своего угла.

Вдруг дверь купе плавно открылась, и Гермиона увидела большую фигуру в черном плаще… или этот черный плащ и был фигурой? Гермиона замерла, узнав существо, о котором читала в книгах. Опасное существо. И, как все опасные существа, очень, просто крайне неприятное. Это был дементор. Увидев его, Гермиона поняла, почему ей было настолько не по себе: ведь они питались эмоциями, человеческим счастьем, одним своим присутствием забирая у человека саму возможность быть счастливым и заставляя испытывать страх. И да, ей было страшно до полной обреченности. До заторможенности. До окаменения.

Что дементор делает здесь? Какого черта? Они же должны охранять Азкабан! Спрашивать об этом она не рискнула: ей совершенно не хотелось привлекать внимание этих существ.

Дементор слепо повел головой из стороны в сторону и приблизился к ней, будто бы обнюхивая. От ужаса в глазах потемнело окончательно. Гермиона даже не догадывалась, что умеет так сильно бояться.

— Не надо! Не трогай ее! Она же наша дочь! — поразительно отчетливый женский крик раздался прямо рядом с ней, такой громкий, что она вздрогнула. Дементор отпрянул, будто продолжая ее движение, и повернулся к Дафне, но не провисел рядом с ней и пяти секунд, выплыл из купе, оставив дверь открытой.

— Что… — Гермиона попыталась заговорить, но голос сел, и получилось какое-то невнятное сипение. Кроме того, она сама толком не знала, что хотела спросить. «Что это было»? «Что они здесь делали»? Еще что-нибудь? — Ты слышала крик? — спросила она, наконец прокашлявшись.

— Нет, — ответила Дафна и встала, чтобы закрыть дверь. — Я слышала… другое. Близость дементоров может заставить память очень точно воспроизводить худшие воспоминания: сначала только ощущения и звуки, потом может и картинка добавиться. Что же ты, заучка, простых вещей не помнишь? — она поразительно быстро сменила тон с растерянного на более привычный ехидный.

— В таких условиях у кого угодно память откажет!

— У меня же не отказала.

— О да, и я безмерно горжусь тобой, — Гермиона тоже постепенно приходила в норму. — Хочешь, спою тебе серенаду о своем восхищении, о прекрасная укротительница страшных тварей?

— Пожалуй, не надо, — поразмыслив, сказала Дафна. — А то, боюсь, дементоры покажутся мне не самой дурной компанией. Да хватит уже ежиться! — вдруг рявкнула она.

— А что я могу поделать? Холодно же, — пожала плечами Гермиона. Ее тут же в очередной раз передернуло.

— Так если холодно, пересаживайся сюда и давай руки!

— Зачем? — насторожилась она.

— Греть я их буду, вот зачем. Что, маглы так не делают?

Гермиона с изумлением воззрилась на нее (с чего вдруг такие вольности?), но удержалась от выражения недоумения вслух. Все-таки она действительно не отказалась бы погреться. Чаю бы сюда горячего! Она бы взяла кружку в руки и не выпускала бы из рук целый час. Но за неимением горячей чашки сойдет и Гринграсс. Она пересела к ней. Ладони у Гринграсс вряд ли были горячими, скорее уж чуть теплыми, но ее замерзшим пальцам этого было более чем достаточно. Понемногу согреваясь, Гермиона снова вспомнила тот женский крик. Что это было: просто слуховая галлюцинация или действительно отголосок настоящего воспоминания? И что это за воспоминание такое, если претендует на место худшего? И почему, в таком случае, она не узнает ни ситуацию, ни сам этот голос?

Услужливый мозг тут же предложил варианты на выбор: вытеснение, слишком ранний возраст, травма головы. Или это просто было не воспоминание. Может ведь быть и такое.

— Скорее бы кто-нибудь пришел и принес шоколада, — вздохнула Гринграсс. Гермиона согласно кивнула, прикрыла глаза — всего на секундочку! — и почти моментально же провалилась в полуобморочный сон.

* * *

— Не трогай ее! Она же наша дочь!

Мир вокруг нее был очень большим, а сама она — маленькой, напуганной и ужасно виноватой. В ухе звенело, и горела от удара щека. А еще ей было так стыдно! Пахло гарью. На окне — высоко-высоко, не достать — висела дымящаяся, наполовину сгоревшая занавеска.