Постояннее временного

Первый день

Что было раньше-позже,

Фамилия, айкью,

Но это не поможет,

Если я не устою!

«Это мог быть просто сон», — в очередной раз напомнила себе Гермиона, проснувшись утром. Она, конечно, имела в виду не то, что приснилось ей ночью, а тот самый коротенький эпизод, привидевшийся ей в Хогвартс-экспрессе и как-то внезапно поставивший под сомнение всю ее жизнь.

Это мог быть просто сон, вызванный послышавшимся ей непонятным криком и ее эмоциональным состоянием после встречи с дементорами. В конце концов, нелепо, что она так сразу поверила в то, что это ее настоящее воспоминание, не имея ни одного, ни единого доказательства. Ни даже намека на таковое. Да даже если это и правда, какая разница-то? Однако, судя по сегодняшнему ее сну, разница была.

Гермионе приснился отец. Он сидел в любимом кресле, а она у окна, за столом, с заданием по математике, как было у них заведено в ее детстве, и пока она решала задачки, отец обстоятельно и выразительно что-то рассказывал, как опять же было у них заведено. Но вместо детских сказок и смешных баек он рассказывал ей о том, как они с мамой ее выбирали. Что, вообще-то, хотели либо мальчика, либо светловолосую девочку, можно не такую умную, как Гермиона, зато улыбчивую, веселую и ласковую. И посимпатичнее. «Увы, не получилось, всех разобрали, из детей подходящего возраста осталась только ты, — заключил он и развел руками. – Но в конце концов, мы тебя полюбили, как видишь!»

Бред какой. Гермиона никогда не интересовалась, как выглядит процедура усыновления, но подозревала, что широкого магазинного выбора там не предоставляют. Вряд ли у родителей вообще были варианты. И может быть, это все-таки неправда! И вообще, непонятно, почему ее это так зацепило. Ведь если она у них родилась, они тоже могли до ее рождения ожидать кого угодно. Мальчика, симпатичную блондинку, веселую красавицу. А потом им пришлось полюбить ее, потому что выбора у них все равно не было. Это что – тоже обидно? А если нет, то почему ее так расстроил этот сон? В чем вообще проблема?

И – да: это ведь мог быть просто сон!

Конечно, существовал простой способ это проверить: спросить родителей. Способ не со стопроцентной гарантией, они ведь могли бы солгать по каким-нибудь им одним известным причинам. Но могли ведь и правду сказать. В любом случае, если и была у Гермионы ниточка, с которой можно было разматывать эту историю, то это были именно мама и папа. Но спрашивать их об этом в письме ей не хотелось.

Странно: было время, когда она считала, что на бумаге изложение любой проблемы выглядит гораздо понятнее, и скорее предпочла бы написать письмо, чем сбивчиво объяснять что-то вслух. А теперь вдруг оказалось, что есть вещи, которые и вслух-то проговорить нелегко, но вот обсуждать их в письмах кажется и вовсе немыслимо. Ну в самом деле, как такое спросить? «Здравствуйте, мама и папа, у меня все хорошо, добралась отлично, новые предметы очень интересные, вы мои кровные родители или приемные?» — так, что ли? Или так: «Дорогие родители, мне приснился странный сон, и я внезапно подумала: а вдруг я не родная ваша дочь? Вы можете это подтвердить или опровергнуть?» — еще хуже. Или можно совсем уж честно: «Дело в том, что в поезде я встретила дементора – это такое существо, вызывающее худшие воспоминания, конечно, оно совершенно безопасно! — и вспомнила кое-что странное…» — ну да, и тема разговора неизбежно сменится на «не перевестись ли все-таки куда-нибудь подальше от этого странного места, где по школьным поездам разгуливают дементоры, что бы это слово ни значило».

И потом, пока они будут писать ответ, они могут успеть договориться, какой версии придерживаться. Если спрашивать при личной встрече, тогда у них такой возможности не будет. Это еще один аргумент за то, чтобы подождать до каникул.

От идеи «спросить родителей» ветвились варианты их ответа на вопрос: «они могут сказать, что я их родная дочь, и это может быть правдой», «они могут сказать, что я их родная дочь, потому что действительно так думают, и в этой истории все-таки замешана магия», «они могут сознательно солгать» и так далее, и тому подобное. Выходило, что единственный вариант ответа, в правдивости которого можно почти не сомневаться, процентов так на девяносто семь, — это если они все-таки признаются, что удочерили ее. Этот вывод удручал несказанно: родителям хотелось доверять, да и вообще, при такой степени недоверчивости недалеко до паранойи. Но если допустить, что они лгали ей все эти годы, скрывая от нее ее происхождение, то где гарантия, что они не продолжат действовать в том же духе? И где гарантия, что им вообще можно верить? И как она может предъявлять им претензии по поводу их лжи, если сама постоянно строила из себя невесть что? Или потому и строила, что они?.. Как легко и заманчиво переложить на родителей вину за все-все, включая ее собственный поганый характер! И как противно допускать, что это не совсем бессмысленно.

…Если она так и будет гонять эти мысли туда-сюда по кругу все это время, то ждать до рождественских каникул нет никакого смысла: она спятит гораздо раньше.

* * *

От сумасшествия ее спасла Нумерология, ставшая ее первым уроком в этом году. Для того, чтобы включиться в объяснение темы, пришлось выкинуть из головы все посторонние мысли. А после небольшой проверки выяснилось, что даже самые простые расклады, изучаемые в самом начале курса и даже просочившиеся через Статут Секретности, могут работать окклюментным щитом, не хуже, чем алгебраические уравнения, а вот внимания требуют не в пример меньше. В имеющихся обстоятельствах это было не слишком удобно, поскольку хотелось бы не думать вовсе ни о чем, но в принципе, щит, который не оттягивал на себя все внимание, был большим шагом вперед. Еще упрочить бы его, залатать окончательно дыры, но тут, кажется, ей ничто не могло помочь. Только практика и время, время и практика.