Постояннее временного

Личная жизнь

Они что угодно дадут за то,

Чтоб поглазеть, как горит твой дом…

Ночью гриффиндорка Гермиона Грейнджер пришла к ней во сне. На Ридикулус не среагировала. Присела на краешек кровати, посмотрела решительно и осуждающе:

— Знаешь что? Я гораздо лучше тебя! – заявила она. – У меня есть цели в жизни, у меня есть настоящие друзья, а у тебя – только ты и твои дурацкие секреты. Я бы никогда не смолчала, увидев несправедливость, я бы била во все колокола, узнав о положении домовых эльфов, а что делаешь ты? Ходишь вокруг да около, отговариваясь тем, что изучаешь. Ничего ты не изучаешь! Ты занимаешься собой, думаешь только о себе. Только себя и любишь. Неужели тебе самой не противно?

И так далее, еще минут на двадцать. И не то чтобы даже Гермиону проняло: в этой пламенной речи было слишком много неточностей и передергиваний, чтобы воспринимать ее всерьез. У нее даже разозлиться и обидеться по-настоящему не вышло. Да и какой смысл обижаться на саму себя, даже если это была не совсем она? Так что она просто лежала, слушала весь этот бред и отстраненно размышляла: а может быть, она оттого и оказалась в Слизерине, что от нее когда-то отказались биологические родители? Может, если бы она с раннего возраста не привыкла быть такой скрытной и двуличной, из нее бы получилась как раз вот такая вот, умная, прекраснодушная, благородная фанатичка? Может, она бы тогда была уверена в своей правоте, отважна, решительна, дружила бы с Поттером и Лонгботтомом… ну и Уизли, куда же без него. Может быть, они бы верили ей, а она им…

А может быть, не было у нее никаких биологических родителей, кроме Грейнджеров, и какая она выросла, такая и выросла, и вот эта снящаяся ей насупленная девочка – плод ее воображения, и только. Никаких несбывшихся возможностей. Никаких других путей развития. Только она и ее нездоровое воображение. Скорее всего, так оно и было.

Плакса Миртл обрадовалась ей, как родной, когда в конце недели Гермиона наведалась в ее туалет, чтобы размяться. Выразила она это, разумеется, в форме скандала с претензиями, наиболее связной из которых была «ты не приходила сюда целое лето, а теперь вдруг вспомнила».

— Зато знаешь, сколько я о тебе думала? – парировала Гермиона.

— Сколько? – заинтересовалась Миртл.

— Много, — решительно отрезала она. Это даже была правда. Она неоднократно вспоминала всю эту историю с Тайной Комнатой, и разумеется, Миртл прилагалась комплектом к каждому такому воспоминанию. Да и к спортивным занятиям она, пожалуй, тоже шла комплектом: дома Гермиона внезапно обнаружила, что растягиваться без ее постоянной трескотни даже немножко скучно.

— Опять, что ли, устроишь здесь филиал спортзала? – сменила гнев на милость Миртл.

— Ты же не против? – на всякий случай уточнила Гермиона. Она еще с прошлого года запомнила, что ее совершенно обескураживает, когда кто-то спрашивает у нее разрешения. Грех не воспользоваться.

— Так уж и быть. Цени мою доброту! – задрала нос Миртл.

Жизнь входила в накатанную учебную колею. Уроки ЗОТИ с профессором Люпином оказались действительно ужасно интересными. Гермиона за предыдущие два года успела почти махнуть на предмет рукой, полагая, что больше всего материала можно получить, читая учебник. А тут вдруг и практика, и наглядные пособия, благодать! Слизеринцы, конечно, продолжали брезгливо морщиться при упоминании профессора, проходились и по его потрепанному внешнему виду, и по дешевой мантии, и по незнатной фамилии, однако по поводу его профессионализма гадостей никто не говорил: повода не было. Это кое-что да значило. Сам профессор смотрел на нее странно – видимо, что-то он такое себе вообразил насчет ее богарта. Но на беседы больше не оставлял, и на том спасибо.

Вроде бы, только втянулись в учебу, а вдруг выяснилось, что прошло уже почти три недели. В свой День Рождения Гермиона выскользнула из гостиной пораньше, мимоходом отметив, что в этом году никто Дафну хором поздравлять не стал: то ли выросли из этого, то ли это была еще какая-нибудь очень тонкая тонкость из взаимоотношений слизеринцев, о значении которой Гермионе оставалось только догадываться. Может, рейтинг Гринграсс упал, а может, вырос, как тут разобрать?

Сама она отловила Гринграсс вечером, вручила упаковку магических сладостей и магловские фломастеры – побольше цветов, чем в прошлом году. Гринграсс уже сетовала на недолговечность «магловских цветных палочек», так что наборов было даже три. Дафна дежурно поблагодарила ее, но тем дело и кончилось. Гермиона, рассчитывавшая еще и поболтать, была несколько разочарована.

— Гринграсс, ты чего такая кислая? Случилось что-нибудь или просто синдром Дня Рождения?

— Случилось, — эхом отозвалась Гринграсс. – Ерунда случилась, завтра в «Пророке» прочитаешь, если будешь достаточно удачлива, чтобы сообразить, что к чему.

— И это ты из-за ерунды впадаешь в меланхолию? Да ладно тебе, рассказывай.

— Грейнджер, считай, что я оценила твой благой порыв и твое хаффлпаффское участие. А теперь просто исчезни, ладно? Не беси меня больше, чем есть.

Гермиона пожала плечами и отступила. За последние пару лет она стала чуть лучше понимать людей, но вот какие-то тонкости, позволяющие, например, определить, когда надо вопреки всем возражениям остаться и выспрашивать, что случилось, а когда просто послушаться и уйти, все еще были ей совершенно недоступны. Да и не умела она утешать, так что толку от нее не было бы никакого.

Назавтра Гринграсс была совершенно невозмутима и выглядела как всегда, будто и не было накануне никакого приступа хандры. Разве что спина у нее стала чересчур прямой, когда совы принесли газеты. Слизеринцы, изучавшие прессу, частенько посматривали на Дафну, некоторые даже обращались к ней с репликами вроде: «Сочувствую! Какая жалость». От стола Рейвенкло поступила парочка похожих высказываний. Гринграсс в ответ лишь пожимала плечами и утверждала, что все к лучшему. Сидящая рядом с ней Астория в подобных диалогах не участвовала, но всем своим видом олицетворяла моральную поддержку. Сама Гермиона изучила газету вдоль и поперек, но фамилии Гринграсс там так и не встретила. Она уже готова была сдаться и признать себя полной идиоткой, не понимающей чего-то очевидного всем остальным, когда в колонке светской хроники заметила другую знакомую фамилию: Хиггз. Теренс Хиггз. Кажется, он учился на Слизерине и даже в Квиддич играл. И от кого же Гермиона так часто слышала эту фамилию на первом курсе? Ну да, правильно: от Гринграсс и слышала. Кажется, Хиггз тогда частенько возился с ней, Гермиона еще удивлялась, зачем ему компания первокурсницы. А теперь в «Пророке» было напечатано небольшое объявление о помолвке этого самого Хиггса с мисс Оливией Уильямс, и Дафна вчера была мрачнее тучи, а слизеринцы, дойдя до – она проверила – именно светской хроники, начинают выражать сожаление, кто искренне, а кто не очень. Неужели у них были какие-то… отношения? Да нет, маловероятно, — тут же одернула себя Гермиона. Какие «отношения» могут быть в одиннадцать-двенадцать лет, да еще так, чтобы все вокруг это знали? А вот помолвка вполне могла и быть, насколько она понимала. Это объясняло и внимание Хиггза к Гринграсс, и реакцию окружающих на новость. Наверно, ей и правда можно было посочувствовать.