Потанцуй со мной

Потанцуй со мной

Дверь хореографического зала закрылась за моей спиной с тем самым мягким, почтительным стуком, с каким закрывают крышку рояля после финального аккорда. Только мой аккорд вышел фальшивым. Или, как выразилась мадам Левандовская, поджав тонкие губы, «анатомически избыточным».

Я остановилась в холле перед огромным зеркалом в полный рост. Высокая брюнетка с собранными в тугой пучок длинными волосами смотрела на меня с той стороны стекла с вызовом. Я распустила резинку, и тяжелые пряди рассыпались по плечам, закрывая тонкую бретельку трикотажного топа. А под этим топом — то самое «избыточное» четвертый размер, который перестал помещаться в строгие рамки балетного лифа.

Нет, фигура у меня не была грузной, она была просто... женственной. Округлой там, где по балетным канонам должна быть натянутая струна и плоскость. В девятнадцать лет моё тело предало меня, решив стать телом женщины вместо тела доски.

— К черту, — прошептала я своему отражению, чувствуя, как внутри, помимо горечи, разгорается странное, незнакомое доселе чувство голода. Голода по жизни, в которой можно не взвешивать каждый грамм съеденного яблока.

Бар назывался «Глубина». Находился он в полуподвале старого кирпичного дома через дорогу от метро. Пахло там виски и мятой, играл тихий ритмичный блюз, и народу в будний вечер почти не было. Идеально, чтобы утопить свою печаль в чем-то кроме слез.

Я села за барную стойку, положив сумку на соседний пустой табурет. И тут я его увидела.

Он сидел чуть поодаль, через два места от меня, и профиль у него был как у греческой статуи, которую кто-то накачал стероидами, но оставил божественное лицо. Высокий, даже сидя он возвышался над стойкой, плечи в черной футболке бугрились мышцами, а короткий ежик темных волос делал его челюсть еще более квадратной и мужественной.

— Мне... что-нибудь розовое и сладкое, — попросила я бармена, стараясь не смотреть вправо.

Бармен понимающе кивнул и через минуту поставил передо мной высокий запотевший бокал с коктейлем цвета заката. Я сделала глоток и поперхнулась. Горло обожгло спиртом так, будто я хлебнула кислоты.

— Господи, а что так крепко то?! — просипела я, отставляя бокал.

Справа раздался низкий, бархатный смех. Я не хотела поворачиваться, но шея сработала сама.

Он смотрел на меня. Глаза у него были темные, с прищуром, а на губах играла та самая ухмылка, от которой хочется одновременно влепить пощечину и поцеловать.

— Это «Розовый сад», — сказал он голосом, от которого у меня внизу живота странно потяжелело. — Самый легкий коктейль во всем меню. Там крепость как в кефире. Какая ты неженка, тебе хоть уже можно пить, малявка?

Вот так. Меня выгнали из балета, мое тело назвали неподходящим, а теперь какой-то красавчик из бара называет меня малявкой.

— Пошел ты, — бросила я резко, хватая свою сумку, затем развернулась у входа и крикнула ему. — Знаешь, что? В «кефире» крепости нет вообще, придурок.

Я бросила купюру на стойку и вылетела из бара, спиной чувствуя его взгляд. Даже сквозь музыку мне показалось, что я услышала его смех.

Надо было ехать домой. Я спустилась в метро. Там как всегда пахло резиной и нагретой пылью. Поезд мерно качал вагон, а я смотрела на свое отражение в темном окне, когда поезд нырнул в тоннель. И тут мой взгляд упал на доску объявлений прямо над сиденьем.

«ИЩЕМ НОВЫЕ ЛИЦА! Современная хореография, контемпорари, джаз-фанк. Группа для взрослых 18+. Свободная пластика».

Ниже шел номер, написанный от руки жирным фломастером. Я сфотографировала объявление на телефон.

Дома я смыла косметику, надела старую растянутую майку и рухнула на кровать. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Спать не хотелось.

Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела его плечи и этот проклятый взгляд, оценивающий, наглый. Я вспомнила, как двигалась ткань его футболки, когда он смеялся надо мной, и как красиво напряглась мышца на его предплечье, когда он подносил свой стакан с виски ко рту.

Марго, ну что ты творишь? Он же хам.

***

Утром я проснулась от солнца, пробивающегося сквозь неплотно задернутые шторы, и странного, давно забытого чувства. Я лежала и пыталась понять, что это за приятное ощущение в груди, пока не осознала, мне не нужно никуда бежать. Не нужно влезать в унылое черное трико, не нужно затягивать волосы в пучок так, чтобы кожа на висках натянулась до боли. Свобода.

Я встала и подошла к шкафу с одеждой. Рука привычно потянулась к полке с темными водолазками и бесформенными штанами — униформе балерины вне зала, но тут же замерла.

Нет.

Я вытащила из дальнего угла легкое платье вишневого цвета, которое купила год назад и ни разу не надела. Тонкие бретельки, мягкая ткань, облегающая грудь и бедра, юбка чуть выше колена. Никакого бюстгальтера с поролоном — только кружевной лиф, который позволял моей четверке выглядеть естественно и дерзко. Я посмотрела в зеркало. Высокая брюнетка с распущенными волосами, в платье, которое не скрывало, а подчеркивало все то, за что меня выгнали из балета. Я улыбнулась своему отражению. Впервые за долгое время я себе нравилась.

На выходе из метро я увидела лоток с выпечкой. Запах ванили и сахарной пудры ударил в нос, и я, не раздумывая, купила пончик. Не просто пончик, а огромный, с шоколадной глазурью и радужной посыпкой. Рядом в кофейне взяла большой латте с шоколадным сиропом и взбитыми сливками. Откусила кусочек — сладкая глазурь хрустнула на зубах, мягкое тесто растаяло во рту. Господи, как же это вкусно. Мадам Левандовская сейчас бы выхватила у меня из рук мой завтрак и отправила делать сотню приле, чтобы сжечь каллории. Я хихикнула, запивая пончик сладким кофе, и пошла по адресу из объявления.

Студия находилась в бывшем промышленном здании. Внутри пахло деревом, бетонной пылью и чем-то цитрусовым — наверное, моющим средством для пола. В зале с высокими потолками и зеркальной стеной уже толпились люди. Девушки в ярких леггинсах и топах, парни в свободных штанах, кто-то сидел на полу и тянулся, кто-то нервно прокручивал музыку в наушниках. Я встала у стены, чувствуя себя немного чужой в своем вишневом платье среди спортивной одежды.