Потерялись

Потерялись

– И для чего вам всё это? – не смеяться очень трудно. Даже мне, а ведь уж мне-то пора привыкнуть. – Как вы сказали? Посреди моря-океана…

– Страшных чёрных волн! – злится посетитель, но тут же смягчается и сам потирает костлявыми руками обнажённый череп, – Там дуб, на ветвях сундук. А в сундуке заяц. В зайце утка. В ней яйцо, а уже там игла.

– А в игле смерть? – я уточняю не из издёвки, а из-за того, что мне упорно кажется, что мой гость не очень-то и памятлив. Может чего упустил?

– Да, – признаётся он, голос его звучит устало, замученно, – я и сам знаю, правда. Но я не могу ничего изменить.

– Представляю, – я киваю, – позвольте спросить, как вы уговорили бедных животных на такое… хранилище? Я даже не знаю кому из них больше нужно посочувствовать, право слово!

Гость смеётся, в пустых его глазницах на мгновение проскальзывает злобно-смешливый огонёк – синеватый, лукавый! – он проходит по всему его костлявому телу, ещё хранящему на себе то тут, то там ошмётки плоти, и вдруг загорается на кончиках пальцев:

– Магия! И никто никого не спрашивает!

Мрачнею уже всерьёз. Везёт же нашему брату на встречи с властолюбцами, которые в упор не ценят никакой жизни, кроме своей собственной, даром, что от жизни лишь скелет остался!

– Уважаемый Кощей…простите, вам удобно по имени? Комфортно? – обычно я обговариваю сразу же, с порога, как моим гостям больше нравится – кому-то по имени, кому-то по титулу, а кому-то в голову придёт и совсем не называться. С этим же договориться не удалось. Он меня не слушал – пришёл, нагло упал в кресло и пожаловался, рассыпая старые кости:

– Устал! Тружусь целый день как пчела, а никому никакого дела нет. Я рабочие места обеспечиваю, а они, неблагодарные, то голову снести норовят, то ещё одно…

– Здравствуйте, – усмехнулась я тогда, и надо сказать, на свою беду. Мне б его выгнать, ан нет, устав от всяких занявших ту неделю Емель, желавших лежать на печи и ждать чудес, пришедших ко мне чуть ли не под моления и угрозы всей семьи, я увидела в наглеце интересный материал. Кто ж знал, что ему просто заняться нечем за долгую жизнь стало? Вот и до меня дошёл. Нет, я не жалуюсь, у каждого душеправа, наверное, мечта есть повстречать кого-нибудь этакого, но этому же не угодишь! Наш разговор ходит кругами уже не первый месяц.

– Можно Кощей! – отмахивается гость, – ну?

– Почему вы так боитесь смерти? – спрашиваю я. Мне не хотелось никогда рубить с плеча. Не мой это метод. В конце концов, душа – это не тело, которое можно починить. Зашить душу надо умудриться, и то кровоточить будет!

Кощей вздрагивает, а затем смотрит на меня как на дуру. Впрочем, дура и есть! Чего я с ним сижу? Все мои коллеги на удаленку перешли, по волшебному зеркальцу принимают, одна я живьём! Эмоции мне подавай! Тьфу!

– Там же ничего нет! – возмущается Кощей, – вы что? Там же ничто! Нет чувств, эмоций, жизни…

– А так у вас она есть? Вы мне уже третью неделю говорите, что вас ничего не радует, – напоминаю я. – вы говорите об усталости и неблагодарности, о невозможности ощутить свободу и об отсутствии потребности в элементарных вещах. Вам даже еда не нужна! У вас вообще нет никакого людского удовольствия, одна рутина. Так чем это отличается от смерти?

Кощей молчит недолго. Наконец, он берёт себя в руки и отвечает:

– Страх. Страх тоже чувство.

– Вы не устали от него? – смеюсь, хотя мне невесело. Мы ходим кругами, и кто знает сколько ещё будем ходить.

– Я устал от того, что вы не можете мне помочь! Зачем я вам плачу?

– Помочь можно только тому, кто хочет, чтобы ему помогли, – напоминаю я, – вы пришли ко мне, но могли не приходить. Можете уйти сейчас и никогда не возвращаться.

Я знаю, прекрасно знаю, что предыдущих душеправов он пережил. А может и поспособствовал тому, чтобы их не стало – тут уже ручаться не могу. Но для меня он всего лишь гость, один из них, и я не выделяю его. Я не боюсь его, потому что нельзя бояться того, кто и сам напуган.

Напуган тем, с чем сталкивается каждый, а значит – с неизбежным. Но Кощей прожил жизнь, или несколько, пытаясь найти для себя бессмертие. Он так увлёкся, что не заметил ни одной из этих жизней. Просуществовал!

– Вы хотите, чтобы я умер? – Кощей уклоняется от моего предложения не платить мне. Он переходит в слабую атаку. – Да?

– Я хочу, чтобы вы обрели мир с собою, честно ответили, что вам нужно. Нужно ли вам дерево среди моря-океана, в котором гусь, а в гусе…

– Утка!

– Да хоть фазан! – я возмущаюсь, но не серьёзно, – вы издеваетесь над всеми. И прежде всего над собой, хотя и утке с зайцем я сочувствую. Но они не выбирали этого исхода, а вот за что вы так с собой?

С некоторых пор у меня появилась теория, которую я не могу пока проверить. Кощей карает себя страхом и мукой. Он знает, что ждёт его не смерть, а некий суд, высший суд, в который так верят люди. Люди, которых Кощей, не считаясь, сводил в могилу.

Кощей молчит минуту, и две, и пять – я знаю, что это значит: он в очередной раз услышал от меня то, что знает и сам. это говорили ему и другие душеправы, и, быть может, его последние друзья. Но он не реагирует. Но вода точит камень, а слова – та же вода. И когда-нибудь, может мой последователь добьёт Кощея. Не палицей, нет. Время палицы прошло. Пришло время здравого смысла, и кто-нибудь однажды избавит нас от Кощея.

Но пока он встаёт, поднимается, гремя костями, идёт прочь, к дверям и уже на пороге бросает:

– На следующей неделе, в семь. Ждите.

Он всегда такой. Не спрашивает – могу ли я? Нет ли кого другого? Он констатирует: я приду.

– Не забудьте чек, – напоминаю я и вздыхаю с облегчением. После Кощея всегда нужно проветривать, от него натурально натрясает пылью.

***

– А я е такой говорю, мол, я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, и от тебя, зайца, тоже уйду! – очень трудно воспринимать клиента серьёзно, когда он являет собой мячик из теста с глазами и болтливым ртом. Не особо-то и чистого теста, скажу я вам, но клиентов мы не выбираем, это они нас выбирают и делают это так, словно снисходят до нас, несчастных, и теперь за то молиться на них до конца дней нужно.