Потерянная ведьма

Глава 14

Я с филигранной точностью описала Адриану все детали своего «незабываемого» путешествия, словно ювелир, превращающий грубый камень в сверкающий бриллиант. Он слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, будто направляя течение моих слов сквозь запутанный лабиринт воспоминаний. Когда последняя фраза сорвалась с моих губ, между нами вспыхнул спор, в эпицентре которого оказался портрет из дома Лухарис.

Сначала я предположила, что на нём изображён его отец, и в пылу эмоций высказала это вслух. Сходство было поразительным — будто сам отец Адриана смотрел на меня с холста. Но позже, собрав воедино обрывки фраз, полунамёки и недосказанности, я отвергла эту мысль как нелепую и пришла к другому выводу: передо мной был Мстислав — тот самый легендарный волшебник, о котором говорил Страж, единственный, кому удалось укротить дар Источника.

Однако это лишь усилило тревогу Адриана.

— Что тебя смущает? — не выдержала я после долгих расспросов.

Молчание стало непереносимым, пока его голос не прорезал тишину:

— На нём был балахон? Ты сходу решила, что мой отец — тот самый чародей, покоривший Потерянную Ведьму?

— Нет, ты всё перепутал! — резко ответила я, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Я лишь отметила сходство. Твой отец и рядом не стоял с ним. Теперь я точно знаю: на портрете Мстислав — обладатель дара. Раз картина висела в этой комнате, она изображала именно его. Вот почему я вспомнила слова Стража.

Адриан медленно покачал головой, и в этом движении сквозило нечто тревожное, словно дурное предзнаменование.

— Почему тебя цепляет именно это? — голос мой дрогнул, едва сдерживая нахлынувшие эмоции. — А не то, что я год провела бог знает где? Для тебя — лишь миг, а для меня этот ад длился вечностью!

— Потому что твои догадки безошибочны, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и в его глазах заплясали зловещие тени. — Первое предположение чаще всего оказывается правдой.

— Ты думаешь? — прошептала я, но он уже продолжил, с трудом подбирая слова:

— В нашем родовом замке есть картина… Мужчина с белой магией в руках — в точности, как ты описала. Отец всегда называл его далеким предком — Мстиславом, обладавшим невероятной силой…

Губы Адриана дрогнули, исказившись горькой усмешкой.

— Он часто просиживал часами перед этим портретом с бокалом вина, глядел так, будто оплакивал кого-то… Но не предка, — прошептал он, — а себя… того, кем был когда-то.

Пауза повисла в воздухе, острая, как лезвие перед ударом. Затем его голос, жесткий и холодный, вновь рассек тишину:

— Этот портрет… Мстислав, как ты предположила, и мой отец — один и тот же человек. Михаэль. Учитывая, сколько веков он живёт, на картине изображён не легендарный прародитель, а он сам. И в руках у него — дар Потерянной Ведьмы.

Я почувствовала, как по спине пробежала ледяная дрожь.

— Неужели?.. — выдохнула я, и голос мой дрогнул. — Тогда понятно, почему он охотится за ними. Насытился — и теперь ему мало?

Я закусила губу, осознавая всю чудовищность этого предположения.

— Именно так, — глухо прозвучал голос Адриана, словно доносясь из глубины веков. — Однажды вкусив силу, он вынужден подпитываться ею снова… Каждые пятьсот лет. Но теперь… что-то пошло не так. — Его пальцы вдруг сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. — И этот старик, чей разум уже давно расколот, готов на любое безумие, лишь бы вырвать этот дар у живой ведьмы.

— Мозаика наконец складывается, — с напускной лёгкостью усмехнулась я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Но давай выдохнем… выпустим мысли, словно птиц, — и ответы сами опустятся тебе на плечо.

— Любопытный подход, — задумчиво протянул Адриан, прожигая меня испытующим взглядом, словно рентген.

— Жизнь научила, — парировала я, приподняв уголки губ в лёгкой, почти дерзкой усмешке.

Решив проветрить голову, дать осесть кружащимся мыслям и освободить место для новых озарений, мы двинулись к выходу из пещеры. Шаги стали тихими, крадущимися, словно мы боялись спугнуть сон древнего подземного божества. Горькая ирония криво усмехнулась на моих губах: как легко давать мудрые советы и как тяжело им следовать.

Обрывки догадок и нерешённых вопросов вились в сознании назойливыми мошками, жаля и не давая передышки. Я почти физически ощущала, как сжимаю их в кулак, загоняя в самую непроглядную тьму памяти. «Не сейчас, — беззвучно прошептала я. — Ваш час ещё пробьёт».

Когда мы наконец вырвались из холодных каменных объятий пещеры, лавина солнечного света обрушилась на нас, ослепляя. Я зажмурилась; когда открыла глаза, мир предстал преображённым, словно заново сотканным из ярких нитей. Краски вспыхнули неистовой, почти нереальной яркостью, детали обрели пугающую чёткость. Взгляд скользнул по верхушкам сосен, трепетно вздрагивающим под порывом ветра, и замер на знакомой поляне.

Я действительно изменилась. Теперь мои глаза сами, безо всякого приказа, прочёсывали кусты по краям, и сердце больше не сковывал ледяной страх — лишь настороженная искра. Опыт — чертовски ценный, оплаченный самой жизнью.

В ту же секунду я судорожно вцепилась в руку Адриана, костяшки побелели.

— Тут что‑то не так, — прошептала я; мои слова, едва слышные, почти растворились в шёпоте оживающей листвы.