Потерянная ведьма

Глава 15

Мы с Адрианом, словно алхимики, погрузились в таинство приготовления зелья. Альбус, подобный изваянию изо льда, покоился в хрупком шатре, объятый сном забвения. Ему не требовались ни ухищрения, ни превращения — в его жилах текла безмолвная, первозданная магия, лишённая запаха и потому неуловимая для вампирского чутья. Воздух вокруг нас был красноречив, как древний манускрипт. Для этих порождений тьмы ароматы служили ключом к целому миру: они различали жар крови, улавливали эмоциональный отпечаток жертвы за десятки верст. Язык инстинктов — обнажённый, жестокий, неумолимый.

До города нас ещё отделяло немалое расстояние, но ветер уже доносил до его улиц первые шёпоты о нашем приближении. И страшились мы не только вампиров: дикие твари, веками жившие в непроглядной тьме, претерпели чудовищную эволюцию. Поэтому, пока зелье не было готово, я тщательно скрывала наш запах и, словно дирижёр, плавно меняла направление ветра, оберегая нас от незваных гостей.

Я ловко подбрасывала в огонь пахучие травы — горькую полынь, сладковатый чернобыльник, смолистый можжевельник. Охристые языки пламени впитывали их ароматы и окрашивали дым в странные оттенки. Над нами дрожала магическая пелена, сотканная из древних заговоров. Однако её защита была далека от совершенства: сквозь неё, словно через ветхое сито, просачивались частицы аромата и уносились в темноту на крыльях ночного ветерка.

Где-то вдали, в чёрной пелене ночи, эти следы уже обращались в знаки — буквы, слова; послание, способное обернуться для нас смертным приговором.

Мы с Адрианом трудились над созданием зелья совершенной маскировки. Это был не просто обман чувств и зрения — нам предстояло переписать саму природу нашего существования: приглушить железный отзвук крови в венах, замедлить сердце до беззвучного ритма зимнего леса, стать неосязаемыми для любых форм восприятия.

Мы перетирали редкие травы, собранные под капризным светом фазовых лун, в ступке с тихим скрежетом. Каждое заклинание мы выдыхали вместе с последними каплями надежды — но слова таяли в горьком дыме, поднимающемся над чёрным котлом.

В этом омертвевшем мире даже проверенные рецепты теряли смысл. Адриан, стиснув зубы, рыскал в памяти, пытаясь воссоздать образ зелья из детства; перед глазами всплывали лишь оборванные строки заговоров и расплывчатые контуры формул.

Наш ритуал был тонкой игрой на стыке миров — нам требовалось соединить мир живых и мир мёртвых, сохранив хрупкое равновесие, на котором держалось всё.

Когда сквозь рваные тучи пробилась синяя луна, нас охватил ужас: вся ночь оказалась напрасной. Мы стояли на краю бездны — измождённые и разбитые. Рассвет не принёс спасения: он лишь показал бледное отражение поражения. Серое небо сомкнулось над головами, и новый день вместо надежды погрузил нас ещё глубже в мрак отчаяния.

— А что, если создать мост между энергиями: оживить мёртвое и умиротворить живое, усилив связь можжевельником? — вырвалось у меня.

Адриан кивнул. Его взгляд стал напряжённым, почти яростным. Мы собрали всё, что осталось: полуистлевшие корни, листья вонючего дурмана, измельчённые кости, паразитные грибы — и бросили всё это в котёл. Чёрный дым густыми клубами поднялся к небу, словно сама тьма пыталась вырваться на волю.

Я стиснула зубы, сплела нити магии — свет и тень, дыхание жизни и холод смерти — в единый пульсирующий узел и резко опустила его в кипящий котёл.

Вспышка. На мгновение воцарилась тишина. Лишь редкие искры, словно догорающие светлячки, сверкнули на дне котла и погасли.

— Не получилось… — прошептала я, чувствуя, как горечь поражения сжимает горло. — Где мы ошиблись?

— Всё не так: ингредиенты, почва… даже мы сами, — пробормотал Адриан сквозь зубы. — Вампиры существуют благодаря крови: она — мост между их неестественной «жизнью» и бытием смертных; она питает их и одновременно вынуждает лишать жизни других.

— Тогда… нужна наша собственная кровь.

Адриан вдруг замер. Его взгляд, остекленевший и пустой, утонул в чернильных глубинах зелья — словно он узрел нечто, недоступное моему восприятию. Молчание растянулось в мучительную вечность, прежде чем его глаза медленно поднялись к трепещущему вдали на ветру тряпичному флагу.

— Серый флаг… — глухо пробормотал он. — День.

Он продолжал смотреть в сторону города, затем резко оглянулся на мерцающие поля трав и на густой лес, светившийся разными цветами, словно в результате внутренней химической реакции, — и добавил:

— Ты даже не представляешь, насколько всё иначе. В этом мире нет солнца — лишь четыре луны: Белая, Синяя, Серая и Фиолетовая. И каждая искажает реальность по‑своему…

Он сделал паузу, словно давая мне осознать весь вес сказанного, затем продолжил.

— Растения здесь другие: они не тянутся вверх — они сами становятся светом. Их корни оплетены симбионтами, выкачивающими энергию прямо из почвы. Они — основа всего: пища, дороги, маяки в этой тьме.

В его голосе слышалась горечь понимания.

— А животные? — спросила я. — Те, кто выжил, приспособились к жизни в условиях скудной энергии?

— Да, — кивнул он. — Те, кто остался, научились экономить и перераспределять энергию.

Я почувствовала, как до меня дошла суть:

— Значит... если у нас цветы цветут днём, то здесь они раскрываются ночью. Мы собираем не те ингредиенты.