Потом и не вспомним

Глава 4

десять лет спустя

Прощальная речь состоялась ранним утром, сразу после завтрака. Родерик отчаянно старался бороться с зеванием, от чего лицо его порой перекашивало так, что сидевшие рядом друзья принимались безмолвно хохотать.

Где-то в зале громко жужжала муха. Тональность жужжания удивительно совпадала с тональностью речи профессора, создавая удивительную по своей умиротворенности композицию. Юноша еще раз зевнул, не открывая рта, и глаза его заслезились. Он от души понадеялся, что со стороны это выглядит так, будто он расчувствовался над поучительной речью. Нуднейшее напутствие последнего дня учебы третьего курса должно было вдохновить студентов на великие совершения на поприще науки и знаний. С задних рядов раздался тихий всхрап. Вдохновение к студентам отчего-то приходить не желало и высочайшее рвение к освоению наук не стучалось ни в умы, ни в сердца.

Бархатные шторы в обитом деревом зале были раздвинуты, и в лучах солнца танцевали пылинки. Студентов пугали грядущим годом обучения и предстоящими тяжелыми экзаменами, которые полагалось встречать с должным энтузиазмом.

Родерик представил, каково это, быть профессором, видеть, как студенты бесконечной чередой проходят перед глазами, а ты сам будто застываешь в одном моменте, из года в год по кругу повторяя одно и то же. Он удивлялся, как преподаватели не путают их, запоминают по именам, да еще и умудряются помнить, кто из них кем стал. Хотя, отличий было немного. Про любого выпускника можно было сказать примерно одно и то же- достойный молодой человек, выпустился, устроился на хорошее место, женился на прелестной девушке, воспитывает детей. Единственная сложность состояла в том, чтобы запомнить имя. Но и с этим можно было успешно справиться. В конце концов, здесь обучалось бесчисленное множество Уиллов, Фредов и Дереков. И всех их ждала одна и та же судьба, за исключением не в меру одаренных уникумов, совершивших нечто достаточно выдающееся, чтобы быть упомянутыми в горделивой речи ректора и удостоится увековечивания (по крайней мере, до первого публичного скандала) на доске почета.

-Напоследок я упомяну о деятельности студенческих клубов и объединений. Не забывайте, следующий год- ваш последний шанс поучаствовать в жизни колледжа. Здесь и именно здесь завязывается крепкое товарищество, которое вы можете пронести через всю жизнь.

О, Родерик много мог бы сказать о деятельности этих клубов и объединений.

В первый год обучения он состоял в философском клубе и сбежал оттуда при первой же возможности. Обшарпанные стены небольшой комнатки, в которой резидентствовал клуб, долго снились ему в тревожных снах. Все доступные поверхности там были завешаны плакатами с сомнительными лозунгами, брошюрки и книжонки с прогрессивными идеями передавались из рук в руки, а каждая встреча была окутана ореолом мрачной решимости изменить мир. Члены клуба, выходящие на импровизированный помост, с горящими глазами и фанатичным желанием нанести добро и причинить справедливость, порой могли быть действительно пугающими. В большинстве случаев, каждый из них принимал за философию своё сумасбродство, и с упоением делился им с каждым неосторожным, кто имел глупость спросить «а что ты думаешь на счет…?» И хотя общая идея действительно накрепко сплачивала этих студентов, Родерик сбежал от «фанатиков» не продержавшись и семестра.

На втором году он прибился к писательскому клубу, но и там не сумел в достаточной степени влиться в коллектив. Все из себя эстеты, все про смерть и красоту- они постоянно курили, постоянно кого-то цитировали и постоянно что-то сочиняли. Очерки в газеты, рецензии на театральные постановки, стихи и повести. Казалось, эти люди, отринув всё мирское, ни нуждались ни в еде, ни в пище. В отличии от философов, члены этого клуба постоянно соперничали друг с другом, и дружба, связывающая их, граничила с пылкой ненавистью. Спустя полгода Родерик был по горло сыт местными драмами и разборками.

Третий год обучения ознаменовался попыткой прибиться к читательскому объединению. Что же, крепкие узы товарищества там, пожалуй, действительно были, в отличии от литературного рвения. По честному признанию самих участников клуба, они обычно укрывались в читальном зале от проблем этого мира, и зачастую компанию им составляли бутылки с виски. Иногда клуб охватывала деятельная лихорадка, приходившаяся на период времени отчетов о деятельности. Они дружно вооружались разными книгами и словарями, и встречали рассветы утомленными, с целыми кипами бумаг, покрытых неразборчивыми закорючками и кляксами, должными представлять из себя критические рецензии. Зачастую, эта самая кипа годилась только для растопки камина, но поскольку предоставить хоть что-то было необходимо, то подавалась она как образчик коллективных научных изысканий.

Читательский клуб был небольшой тихой гаванью. Они читали, обсуждали прочитанное, искали скрытые смыслы и непонятые другими отсылки. С остальными клубами они не конкурировали, но держались слишком обособленно, чтобы пользоваться большим успехом. Вместе они проводили вечера, завтракали, читали друг другу отрывки из книг, дружно сидели на общем обеде, гуляли по улицам городка, который окружал колледж. Иногда устраивали попойки, иногда, в порыве общего вдохновения, вдруг принимались творить, и в этом порыве вполне могли бы дать фору самым увлеченным писателям.

-Наконец-то… - пробормотал сидящий слева Стиви, вскакивая со скамьи и бурно аплодируя.

Родерик оглянулся. Речь закончилась, профессор сходил со сцены. Студенты хлопали и смеялись, а задние ряды уже толпились около дверей, стремясь побыстрее вырваться на волю.

-Эй, Рори, не спи, - Даг хлопнул его по плечу и принялся первым пробиваться к выходу.

Родерик потянулся следом за друзьями. Стиви и Даг чем-то напоминали ему его старших братьев, но в отличии от братьев, друзья всегда были на его стороне. И иметь эту общую с кем-то сторону Родерику очень нравилось. В глаза ударил солнечный свет, и юноша застонал. Окончание учебного года они отмечали с отчаянной решимостью, в ход шла любая жидкость, способная гореть, и которую можно было влить в себя без опасности умереть или хотя бы с вероятностью выжить.