Потомки оборотня

Пролог

Князь Всеслав людей судил,

Князьям он рядил города,

А сам в ночи волком рыскал;

До петухов он из Киева успевал к Тьмуторокани,

К Херсоню великому волком он путь перерыскивал.

Ему в Полоцке рано к заутрени зазвонили

В колокола у святыя Софии,

А он в Киеве звон слышал!

Холодный воздух врывается в ноздри, наполняя их запахами хвои, прелой листвы и страха. Лапы отталкиваются от земли, мышцы играют под шкурой. Чувство собственной силы щекочет внутри, заставляя нестись еще быстрее, не чувствуя усталости. Ветер свистит в ушах, ветки хлещут по бокам, нечто сильнее инстинкта гонит вперед, дальше и дальше. Звуки ночи сливаются в один голос леса, он шепчет, манит, зовет раствориться во влажных туманах. Но нечто, зовущее вдаль, сильнее и голоса леса. Это приказ, которого нельзя ослушаться.

Запах, резкий, кислый и невыносимо манящий ударил в нос. Заяц мелькнул в кустах — попытался скрыться. Один прыжок, хруст костей под зубами, теплая кровь на языке. Проглотил, почти не жуя — не время, нужно бежать, успеть до рассвета, пока уютная темнота не спряталась в глубоких канавах, под корягами и синими лапами елей.

Желтый круг показался вверху, освещая перелесок. Из груди вырвался радостный вой, спугнув лисицу и пондяв в воздух стаю птиц. Снова вою и пар вырывается вместе с дыханием. Вверху в холодной черноте блестят белые глаза. Они всегда только наблюдают, никогда не нападая. Не надо бояться глаз, бояться надо двуногих.

Их уродливые жилища показываются из-за деревьев. Внизу больше не пружинящий мох и не мягкая молодая трава, а мерзлая грязь. Деревянные логова двуногих вырастают по сторонам. Больше нет свежего ветра и запаха хвои, только вонь дыма, жира, пота и железа. Я вою в третий раз, долго и пронзительно, чтобы дрожь пробежала по спинам тех, кто прячется за стенами, чтоб их редкая шерсть встала дыбом. Чуткое ухо ловит испуганный шепот, скрип половиц, плач двуногого дитеныша, тут же придушенный материнской ладонью. Где-то звякает железо. Их самцы готовы вступить в бой, но не сейчас, может позже. нечто внутри разрослось и занимает все внутри, вынуждая броситься вперед еще быстрее, задыхаясь, высунув язык.

Впереди высокий холм с преградой из мертвых деревьев, сваленных друг на друга. Мне нужно туда. Слишком высоко, но кто-то внутри отдает приказ прыгать. И вот — преграда позади. Жилища двуногих стали еще выше, они наползают со всех сторон. В них много огромных самцов. Они не пахнут страхом, только кровью и яростью. Страх охватывает меня, хочется в лес, в прохладную темноту, в мох под елями. Я замираю перед последней преградой. Зачем я здесь? Здесь нет добычи — только смерть.

Внезапный громкий звук оглушает, причиняя боль. Там, впереди белеет еще одно жилище, больше, чем все остальные, не из мертвого дерева, не из камня, пахнущее чем-то пряным и сладким. Оно звонит, громко и отвратительно. В лес! В лес! Подальше отсюда!

«Прыгай!» — раздается приказ в голове. И противиться невозможно этому властному голосу. Я запрыгиваю в деревянное логово, внутри тесно, душно. Чадит огонь на стенах и в руках у двуногих. Они столпились напротив, как стая овец. И боятся они как овцы — от них воняет кислым липким страхом и молоком. Лишь одна самка кричит что-то уверенно и громко, делает шаг вперед — обдает ароматом полыни, душицы и зверобоя.

Я низко рычу. Но снова раздается тот противный звон, он пронзает меня, как вилы злых двуногих. Боль растекается по телу, кости ломаются и срастаются заново, шкура слазит. Я вою и вою от боли, пока вой не становится криком.

***

Ночь была на исходе, морозные звезды угасали одна за другой, тяжкое небо помаленьку бледнело. На замковой горе в дозоре стоялось скучно. Мечеслав вдохнул полной грудью холодный воздух, тряхнул кудрявой головой, чтобы сон отогнать, да огляделся в который раз. Ветер гнал по частоколу тусклый свет луны, то там, то сям лаяли собаки, перекликивались дозорные. Полоцк крепко спал. Мечеслав, юный дружинник, сжал крепко древко копья — почувствовал пальцы, окоченевшие от стужи. Парнишке не минуло и семнадцати, в дружине он был осьмой день, безусый, с голосом, еще не огрубевшим, стоял в дозоре, смотрел зорко, чтоб не подошел к терему княжьему ни тать, ни убийца. И хоть спокойно было вокруг, да на душе у Мечеслава кошки скребли.

Рядом, опершись на секиру, дремал старый Истислав, борода его, седая от инея, шевелилась в такт дыханию. Богдан, коренастый, с лицом, словно вырубленным топором, перебрасывался словами с варягом Торвальдом — тот хохотал глухо, будто булыжник по льду катился, да потягивал из кожаного меха крепкий мед. Любому, окромя Торвальда, за такое голову бы с плеч снесли, а варягу хоть бы что. Да и не хмелел он, знай, стоял, да посмеивался.

Отвернулся Мечеслав, посмотрел вправо, на реку. Медленно Двина идет, лениво, да это лишь кажется. Войди в нее — тут же подхватит течение, да понесет волнами быстрыми, быстрыми да сильными вдаль, закрутит в стремнине, потянет на дно, да и поглотит река, ни пояска, ни шапки не выплюнет.

— Чего, малец, вздыхаешь так тяжко? Али захворел? — подал голос Истислав, глядя на юношу светло-льдистыми глазами. Не спал он, слушал чутко.

— Да думы мрачные все в голову лезут, дядька. — ответил молодой дружинник. — Весна настала уж давно, а морозы все стоят. Третьего дня снег был. И нынче холодно и тихо, жуть. Ни птицы не слыхать, ни зверя.

— Погоди ты со своим нытьем, — проворчал Богдан, отвлекшись от беседы. — Ты, коли морозов боишься, проси в кузне ночлег, а не тут стой. Али дома бы оставался, чего в дружину княжью просился?

— А ты мальца не стращай, Богдан, — сурово начал Истислав. — прав он, чутко сердце молодое. Тревожно кругом, тихо, как перед битвой. И знаки недобрые небо посылает — звезды падали, видал? Не к добру.