Потому что пламя

Глава 3

Несколько неровных рядов одинаковых овальных капсул. Лежат в темноте и тишине, покрыты толстым слоем пыли, из-под которой пробивается слабый мерцающий свет.

Дыхание перехватывает. Именно их Эйлер видит в тех снах, после которых просыпается без капли сил, именно их чудовище с телом и лицом матери так остервенело требует разбить, что срывает голос. И они, получается, не плод его воображения?.. Эйлер тяжело сглатывает комок в горле, сжимает и разжимает пальцы опущенной вдоль тела руки. Пальцы подёргивает и колет, прикоснуться хочется нестерпимо. Но он не делает и шагу. Это желание может быть навеяно её чарами, а чары могут (должны!) задержать того, кто попытается добраться до её секретов. Эйлер хорошо знает свою мать: она бы захотела лично разобраться со взломщиком.

С другой стороны, как наследник их дома, теперь уже полноправный, не должен ли он знать обо всём, что этот дом хранит? Хотя бы в общих чертах? Не должен ли он знать хотя бы о том, что в родных стенах скрыты тайные ходы и помещения!

Или нет?..

Пальцы замирают над самой стеклянной поверхностью, не касаясь её – нельзя потревожить слой пыли, нельзя оставить следы. Может быть, ему только чудится, но кожа будто ощущает исходящее от предметов тепло.

Эйлер качается с пятки на носок. Мать наверняка знает лучше. Если скрывает, значит, в этом есть смысл. Значит, это не его дело, значит…

Он не успевает убедить себя, склонить к какой-то из сторон – из открытой двери наверху доносится звук. Воздух заботливо несёт звук к самым ушам, делает сильнее и чётче. Вернулся дядя, он раздражённо вздыхает, грузно топает по коридору. Наверное, собирается в кабинет к отцу. Эйлер встряхивает головой и бросается к лестнице. И всё же, перед тем как выйти из тайного лаза наружу, он не может сдержать долгого тоскливого взгляда через плечо. Эти светящиеся стеклянные штуки почему-то заставляют сердце сжиматься.

Дом снова пустынен и тих, и у Эйлера больше нет сил в нём оставаться. Он выходит на улицу, в сад, неосознанно скребёт ногтями предплечье левой руки и изо всех сил пытается избавиться от навязчивого желания вернуться в тот тайный ход.

Ветер усилился. Треплет деревья, метёт дорожки, запахи мешаются и кружат, тревожат полы одежды. Солнце ушло, на небе серые облака. Без разливающегося света сад почему-то тоже кажется неуютным. Эйлер бредёт до конца тропинки и замирает у ворот. Решётка кованая, старая – её заказывал и устанавливал ещё, кажется, первый Ингларион, а узор теперь украшает все официальные бумаги и письма, скреплённые фамильной печатью. Сквозь вензеля и головы скалящихся леопардов видно, как дорога, просачиваясь под воротами, течёт дальше, вниз – и до самого города. Из сада можно разглядеть высокие крыши и печной дым, поднимающийся над некоторыми из них. Эйлер смотрит, как тот тает в вышине. Ветер дует не в ту сторону, но воображение живо рисует себе этот запах и дымный привкус на кончике языка.

Может быть?..

Эйлер, конечно, бывал в городе. Несколько раз в год его брал с собой кто-то из родителей, когда нужно было предъявить живого наследника, но никогда он не покидал пределы поместья один. Эйдена забрал несчастный случай, поэтому Эйлера, далеко не такого талантливого, берегли изо всех сил. Но нельзя ведь прятаться за их спинами вечно. Он уже взрослый. Ему восемнадцать, инициация прошла вполне успешно. И пока есть возможность: единственный свободный день упустить будет преступлением.

Он так старательно убеждает себя в этом, так много раз повторяет аргументы, что удаётся заглушить голос здравого смысла, который безуспешно шепчущий, что за этим последует.

Дорога в город стелется под ногами, сама ложится под ногу. Ветер усилился, треплет волосы, раздувает полы плаща, однако гораздо теплее, чем Эйлер мог ожидать. Первое время он по привычке одёргивает себя, не смотрит по сторонам, только вперёд, и тщательно следит за выражением лица: оно должно быть ясным, строгим, не показывать ни единой эмоции, кроме осознания принадлежности к высокому роду. И не приведи духи – улыбаться. Но город… город выглядит не таким, каким Эйлер помнит, более живым, более ярким, более красочным. Он смотрит по сторонам, сначала украдкой, но потом вспоминает, что рядом нет никого, кто мог бы сжать плечо и одёрнуть.

Он осматривается. Видит дома – с высокими острыми крышами, выкрашенные в разные цвета. В основном тут голубой, синий, жёлтый и зелёный, но, наверное, где-то можно найти и красный с фиолетовым. Нигде не будет только чёрного. Чёрный – для дворца императора и для поместья Ингларионов. Улица широкая, вымощенная тёмно-жёлтым крупным камнем, тянется прямо и виднеется далеко, иногда разветвляясь на такие же прямые ровные улочки поменьше. По обе стороны то и дело висят вывески мастерских и лавок, большинство поскрипывают и покачиваются на сильном ветру. Эйлер впитывает в себя образы флакона с фиолетовым элексиром, сапога с отклеившейся на носке подошвой, большой куриной ножки с поднимающимися от неё бледными полосками пара…

Напротив харчевни Эйлер замирает, неосознанно кладёт руку на живот. Завтрак – это, безусловно, прекрасно, но он чувствовал такой голод, словно тот копился все предынициационные дни, и утолить его одним приёмом пищи оказалось невозможным. Пока он покачивается с пятки на носок, красноватая дверь под вывеской открывается, на крыльцо выглядывает женщина в сером переднике с коричневым глиняным кувшином в руке и размашистым движением выплёскивает его содержимое в канаву, тянущуюся вдоль стены. Из-за её спины тянется потрясающий тёплый аромат печёного мяса и пирога, ветер несёт его Эйлеру прямо в нос. Желудок сводит требовательной сосущей судорогой. Он сглатывает.

— Эй, — через улицу кричит ему женщина в переднике, для привлечения внимания машет над головой рукой. Эйлер хмурится, смутно осознавая, что обращаются к нему, — да-да, ты, малыш со стихией ветра! Заходи!

Совершенно сбитый с толку, Эйлер подчиняется. Ноги сами несут его к крыльцу, ведут по ступенькам мимо добродушно улыбающейся женщины.