Потому что пламя

Глава 4

В спальне начисто вымыли полы, заменили обгоревшую мебель на точно такую же и перевесили шторы. Теперь ничто не может натолкнуть на мысль, что всего лишь несколько часов назад здесь бесновалось жадное рыжее пламя, нет даже запаха гари. Эйлер в раздражении пинает ножку кровати, вкладывая в удар всю кипучую ярость, однако всё, что остаётся – боль в ноге. И сухая досада от собственных бесполезных глупых действий. Эйден никогда не вёл себя настолько безрассудно. Снова. Этот. Чёртов. Эйден. Каждый раз, когда Эйлеру удавалось привести себя к мысли, что он способен на что-то и сам, всегда появляется призрак его проклятого мёртвого брата и возвращает к реальности. Реальности, в которой природа потратила весь талант на старшего сына Ингларионов, а на младшего не хватило запасов. Раздражение становится только сильнее, вместе с ним Эйлер чувствует странный покалывающий жар, который ползёт по коже от кистей рук вверх по запястьям. Краем глаза он замечает, что огоньки свечей дрожат, и дело точно не в сквозняке: воздух в комнате мертвенно недвижим. Сердце бьётся неровно, не быстро, как-то криво, болезненно отдаваясь в груди. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, но это не помогает. Лёгкие всё ещё нервные, жадные, сжимаются и разжимаются слишком сильно. Жарко. В голове проносятся случаи, когда братьев сравнивали. Эйден бы так не сделал. Ты неуклюжая колода, неужели так сложно двигаться, как Эйден? Духи, ну почему передо мной не старший? Тебе придётся занять место Эйдена, старайся лучше. Недостаточно! С последним громким криком в голове Эйлер сжимает кулаки и резко замирает. Крохотный рыжий язычок пламени, рванувший вверх и тут же растаявший, ему только показался. Да?.. Эйлер сглатывает. Осторожно, медленно поднимает к глазам распахнутые ладони. Они кажутся обычными, такими же, как всегда. Но… Он вспоминает утреннее происшествие, охватывавшее тело пламя, которое так и не оставило ожог. Отсутствие холода, который сегодня не коснулся его ни разу, несмотря на пронизывающий ветер и короткий визит в подземелье. Странные помехи, мешавшие слушать ветер. Магический камень, вот тот самый, что сейчас лежит на груди, который стал не голубым, каким должен был, а чёрным. Нет. Нет-нет-нет. Он чувствует в себе изменения со вчерашнего вечера, но это должен быть только его резерв. Резерв, который наконец-то откроется весь, до самого дна, целый океан вместо крохотной бухты. Ну, насколько этот океан глубок, покажут завтрашние тренировки, но… Не огонёк, весело танцующий на его раскрытой ладони. Эйлер вскрикивает и, не удержавшись на ногах от глубочайшего потрясения, совершенно неизящно падает на зад. Огонь мгновенно погас, но он уже видел. И это не могло быть галлюцинацией. В следующее мгновение Эйлер дёргает за ручку двери. Дверь не двигается с места ни на дюйм. До него с опозданием доходит: «Не хочу видеть тебя до завтрака». Его наверняка заперли до утра, чтобы не было соблазна ослушаться второй раз и разгуливать по дому вместо того, чтобы думать над своим поведением. Однако Эйлер слишком поддался панике, чтобы думать об этом. Он колотит в гладкую гулкую древесину кулаками и продолжает дёргать ручку. — Кто-нибудь! — кричит он громко, даже не заботясь о том, чтобы позволить воздуху усилить и разнести свой голос как можно дальше. Проходят мучительные минуты, прежде чем сквозь его глухие деревянные удары доносится обеспокоенный тихий голос: — Фенн Эйлер? С шумным выдохом облегчения Эйлер узнаёт одну из горничных и роняет лоб на поверхность двери. Прохладная. — Хвала духам! Выпусти меня! Мне нужно срочно поговорить с матерью! — Мне очень жаль, — её голос становится тонким и полным искреннего сожаления, и в эту секунду Эйлер ненавидит его, потому что знает, что услышит дальше, — но ваша матушка сказала, что вы останетесь здесь до утра. — Я знаю! Но мне нужно с ней поговорить, это важно, ради всего святого! Хотя бы скажи ей, что я хочу ей рассказать! — Простите, фенн Эйлер, но нам даже говорить с вами нельзя… — Просто позови её! Или позови Айлу! — кричит Эйлер сквозь дверь в вспышке страха и ярости, и огонь десятков свечей взвиваются за его спиной вместе с этим. Всё, о чём он может думать: Айла бы не испугалась матери. Айла бы поняла. Айла всегда была на его стороне, слишком смелая, чтобы отходить в сторону перед матерью, слишком умная, чтобы открыто выступать против неё. За дверью на какое-то время стоит молчание. Эйлер жмурится, прислушивается, и пламя, которое трещит там факелом, услужливо подсказывает: девушка стоит, нервно оглядывается по сторонам пустого коридора, хмурится, пальцы сжимают край передника. Головная боль вышвыривает Эйлера из горячего трескучего голоса, но этого хватает, чтобы он убедился. — Кто… кто такая Айла, фенн Эйлер?.. — неуверенно спрашивает девушка. — Горничная! Она у нас работает! — …но у нас нет никого с таким именем. Эйлер хочет зарычать от злости, потому что это походит на самое настоящее издевательство, духи, как вообще можно… Мысль прерывается сама по себе: в их доме правда не работает никакой Айлы. Более того, он даже не может вспомнить, как она выглядит и откуда он вообще взял это имя. То есть буквально – в голове просто пустота, ничего, кроме самого имени и нелепого убеждения, что она непременно должна быть. Должна была. Должна… он уже ничего не понимает. — Неважно… позови мою мать. Прошу тебя, это очень, очень важно, — просит Эйлер сипло. — Мне очень жаль. Лёгкие торопливые шаги, вновь наступившая тишина. Эйлер снова остаётся один. Он бьёт дверь кулаком в последний раз, изо всех сил, из досады. Нужно было подумать лучше, что это не сработает. Это никогда не работает. Если родители злятся на него, ничто на свете не заставит их передумать и отменить наказание. Или отсрочить его. Или заменить чем-то другим. Он всегда получает то, что заслужил, но… Но никогда прежде не было настолько важного повода сделать это. В нём пылает огонь! Мать должна узнать об этом. Она знает, что делать, по крайней мере, Эйлер надеется на это всем сердцем, потому что у него нет ни единого предположения. Вторая стихия не может появиться так поздно. Не после инициации. Огонь не может появиться! Огнём владеет только мать и владел Эйден. Они потеряли Эйдена, а новый маг огня ещё не родился. Все дома империи надеются, что именно их роду удастся высечь следующую искру, однако этого до сих пор не удалось. Эйлер снова глубоко дышит, сжимает и разжимает пальцы. Ему стоит просто подождать. Утром замок щёлкнет, дверь откроется, и ему позволят выйти. Тогда он всё расскажет. Мать, наверное, будет вне себя от радости, что у него немыслимым образом получилось принести пользу. Или, напротив, она будет в ярости, что он так долго не мог пробудить настолько ценный дар. А может, утром окажется, что это был просто дурацкий сон и ничего больше, и вся эта ерунда с огнём останется только смутным, быстро блёкнущим воспоминанием. Эйлер сбрасывает мантию, устало опускается на край постели, несколько мгновений тупо смотрит на мерцающие свечи. Хмыкнув, взмахивает пальцами, и комната погружается в темноту. …малый тренировочный зал на последнем этаже. Нет окон, только узкие длинные щели под самой крышей, призванные выпускать раскалённый воздух. Стены когда-то были светлыми, но уже очень давно покрылись толстым слоем сажи и копоти. Здесь жарко. Так жарко, что на лбу сразу выступает пот, стоит перенести ногу через порог. Чёрная рубашка Эйдена липнет к коже, он тяжело дышит, сидя на полу в центре, спиной ко входу, и плотное кольцо красного пламени с гудением крутится вокруг него. Эйлер спотыкается от неожиданности и восторга, охватившего его с ног до головы. Он не может сделать больше двух шагов от порога, чтобы не коснуться пламени, но он и не пытается: просто смотрит, чувствуя, как колотится от благоговения сердце. Эйден слышит звук и оборачивается. Гореть в этой комнате нечему: стены, пол и потолок – всё из камня. Пламень замедляется и гаснет, не оставляя после себя ничего, кроме плывущего от жара воздуха. Эйлер пользуется незакрытой за собой дверью, тянет с лестницы воздух и направляет сюда. Жалкий сквозняк – большего он не может – однако Эйден всё равно благодарно жмурится и поднимает руку раскрытой ладонью. Эйлер захлопывает дверь и ныряет брату под бок, даже если от температуры рядом с ним первые несколько секунд почти невозможно дышать. — Что ты снова тут делаешь, утёнок? — спрашивает Эйден, шумно переводя дыхание. — Однажды тебя заметят. Он выглядит бледным и усталым, под глазами, которые явно с трудом остаются открытыми, тёмные круги. Они там уже несколько дней. Эйлер может чувствовать, как колотится сердце за рёбрами под его щекой. — Ты же меня защитишь. Эйден не отвечает, только устало хмыкает. — Тебе нужно отдохнуть, — заявляет Эйлер и достаёт из-под полы две свежие булочки, с маслом и с малиной. Они ещё хранят тепло печи, хотя сейчас это неважно. Их можно было бы испечь прямо здесь, на месте. При взгляде на еду глаза Эйдена расширяются, он старается сглотнуть потише, но не получается. Он хватает ту, что с маслом, и разламывает пополам, одну половинку всовывает в ладошку Эйлера, а от второй откусывает с выражением блаженства. Все говорят, что у Эйдена инициация через неделю, и поэтому на завтраках и ужинах он только пьёт воду. Эйлеру велели закрыть рот и не вмешиваться, когда он предложил отдать брату свою порцию, если еды для него не хватило. — Святые духи, спасибо! — тянет Эйден со стоном. — Как ты достал? — Айла дала, — отвечает Эйлер, откусывая крошечный кусочек от своей половинки. — Я хотел взять больше, но она сказала, что больше заметят. Они доедают в тишине. Эйлер пытается отдать Эйдену всё целиком, но тот только отмахивается и разламывает пополам вторую булку тоже. Жар вокруг них постепенно спадает, разогретый воздух выходит через окна под крышей. Закончив жевать, Эйден какое-то время просто сидит, откинувшись на отставленные назад руки и запрокинув голову к потолку, не открывает глаз, только глубоко дышит грудью. — Пойдём? — спрашивает Эйлер в какой-то момент. Эйден садится ровнее, неохотно качает головой: — Не могу. Я не закончил. А ты иди, а то ещё запечёшься. А я не очень люблю младших братьев под корочкой, знаешь ли. Эйлеру хочется уговаривать его остановиться. Перестать выжимать из себя последнее, выдохнуть, хотя бы немного поспать, но он знает, что это бесполезно. Родители хотят, чтобы Эйден был идеальным. Он будет стремиться к этому, пока не упадёт. Эйден выпрямляет спину, медленно выдыхает, ставит предплечья параллельно полу, ладони вверх. Эйлер ползёт чуть назад, чтобы спрятаться от будущего огня, но брат внезапно его останавливает. — Не бойся его. Он тебя не тронет. И вместе с его словами в воздухе от обеих ладоней поднимается пламя, а затем складывается в дивный огромный цветок. Эйлер не знает названия, он никогда такой не видел: со множеством длинных узких лепестков, устремлённых немного вверх, тёмной махровой серединкой. Лепестки медленно идут по кругу, а короткие язычки сердцевины то и дело отделяются и гаснут в воздухе, а их место тут же занимают другие. Брат не солгал – по всем законам жар огня должен был дотянуться и укусить Эйлера за руку, однако он этого не делает. Не кусает, не обжигает, только гладит сквозь одежду, едва слышно шепчет что-то воздуху. Внезапно цветок развеивается. Эйден хватается за лицо, прячет нижнюю половину. Сквозь его длинные бледные пальцы на колени капает кровь. Яркая, красная, как его пламень. — Ничего, — давит он, когда Эйлер взволнованно кладёт ладонь ему на бедро. — Ничего, сейчас остановится. Старк говорит, когда видишь кровь, значит, остановиться нужно было ещё час назад. Эйден, конечно, не остановится. — Как ты это делаешь? — спрашивает Эйлер. — Просто представляю то, что хочу, и прошу огонь сделать это, — объясняет Эйден. Его голос звучит немного сдавленным из-за рук, которыми он всё ещё держит нос. Кровь, размазанная по лицу, не спешит остановиться. — Огонь очень пластичен. Он любопытен и сам стремится осваивать новые формы. — А воздух сплетник. Воздух не любопытный. Воздух сплетник. Сколько раз Эйлер уговаривал его сделать хоть что-нибудь, хоть самый маленький смерчик, поместившийся бы на ладони, но чаще всего ветер только несёт ему в уши случайные звуки. Пока брат, едва слышно шипя, пытается заставить нос исцелиться, хотя это не получается из-за истощённого резерва, Эйлер смотрит на свои пальцы. Если бы он владел огнём… Он застывает, когда на кончиках пальцев вспыхивают крошечные искорки. А потом они, повинуясь его страстному желанию, сливаются воедино, в изгибающийся, трепещущий язычок. Эйлер резко втягивает воздух и не глядя, боясь оторвать взгляд от чуда, дёргает Эйдена за одежду. — Смотри! — выдыхает он, слегка шевелит пальцами и благоговейно следит за тем, как огонь шевелится в ответ. Эйден перехватывает его ладонь, сжимает, заставляя огонь исчезнуть. От его пальцев на коже остаются ржавые следы. Эйлер удивлённо оборачивается. Окровавленное лицо Эйдена искажено в чистом, искреннем страхе, он мелко и часто качает головой. — Нет-нет-нет… — Если у меня тоже огонь, то… …то от тебя, может быть, отстанут?.. Перестанут держать за горло так крепко, позволят отдохнуть, снимут часть тяжёлой ноши… — Никому не рассказывай, — говорит Эйден севшим голосом. Он едва произносит слова. — Никогда. — Но мать… — Особенно матери! Поклянись мне, Эйли, что никому не расскажешь, — требует он настойчиво, и красный огонь загорается за его спиной, расходится от стены до стены, закрывая двери, стоит на страже. От этого снова идёт кровь. Много. Так много, что бледное лицо брата становится белым, словно мел, а затем серым, прямо на глазах. Эйлер сглатывает, медленно и неумолимо наполняясь ужасом. Он смотрит во все глаза, забывая моргать, в воздухе вокруг разливается тяжёлый запах металла. — Я клянусь, — шепчет он онемевшими губами, щёки мокнут. Его тянут вперёд и закутывают теплом. От запаха рубашки Эйдена – дым, пот и кровь одновременно – кружится голова. Эйлер жмётся ближе. В его объятиях всегда тепло, надёжно и спокойно, и он ищет это сейчас. — Прости меня, — слышится сверху, Эйден кладёт подбородок на макушку младшего брата, — я обязательно всё тебе объясню, позже, я обещаю. Я обещаю… …темнота резко прерывается, разрывается ослепительным утренним светом и щелчком открытого замка. Эйлер вздрагивает и садится, голова раскалывается по полам, а глаза сухие и раздражённые, словно вся ночь прошла без сна и мимо. Щурясь и пытаясь сфокусироваться, он видит на пороге Эреста. Домоправитель не заходит внутрь, не переступает линию между коридором и комнатой, лицо привычное сухое, невыразительное. — Фенн Эйлер, вас ждут на завтрак через половину часа, — важно говорит он и уходит, притворив дверь. Эйлер не слушал. Сердце колотится так, что больно. Он горбится, упираясь лбом в колени, давит ладонью на грудь, пытаясь унять пульс. В голове отдаются смутные голоса из сна, перед закрытыми веками медленно кружится красный огненный цветок. Медленный вдох и такой же медленный, затяжной выдох. В груди постепенно успокаивается. Похоже на тот вечный кошмар с подвалом и стеклянными капсулами, которые никак не разбить. Это надо было такому привидеться… Никогда прежде Эйден не снился ему. Да и… можно ли быть уверенным, что это был именно Эйден? Эйлер не помнит его лица. Не может помнить. В доме на видном месте не осталось ни одного изображения, и всё же человек во сне явился во всех подробностях. Игра воображения? Эйлер продолжает дышать ещё какое-то время, пока остатки сна окончательно не выветриваются. Он раздражённо трёт зудящие глаза, когда до него наконец доходит, что именно говорил Эрест. Его ждут внизу. Торопясь как можно скорее застегнуть миллион пуговиц, Эйлер чувствует боль и замечает успевший налиться синим синяк на запястье. Отголосок вчерашнего падения. Он натягивает на это место узкий рукав и спешит выйти. Дверь поддаётся. По счастливому случаю, на завтрак он не опаздывает, хотя все уже собрались за столом. Эйлер тихо здоровается и подходит к своему стулу, по правую руку от отца. На их стороне больше никого. Напротив отца сидит мать, рядом с ней тётя Эрж, её муж, а дальше Мицель, Мал и Мира. Она радостно улыбается и приветственно взмахивает ладонью. От этого настроение становится немного лучше. Немного, потому что всё ещё существуют два тяжёлых взгляда, которые направлены не на него, однако ждут его извинений и признания ошибок. Эйлер дёргает стул, пытаясь выдвинуть его. Стул не двигается. — Полагаю, тебе есть, что нам сказать? — незаинтересованным тоном спрашивает мать, расправляя салфетку на коленях. О, да. Слова об огне, сне и панике, которые они вызывают, колют язык. Но не их сейчас хотят услышать. — Я прошу прощения, мэм, за своё вчерашнее поведение. — Каким-то чудом голос не дрожит и звучит ровно. — Я не должен был вести себя так необдуманно и бросать тень на репутацию семьи. Этого больше не повторится. Долгая пауза. Эйлеру уже начинает казаться, что извинения не приняты и сейчас снова придётся подняться к себе, но стул наконец движется и с тихим звуком отъезжает от стола. Эйлер быстро садится и сминает в пальцах хрустящую от крахмала салфетку. Наверное, это хороший момент, чтобы признаться. По крайней мере, здесь, когда за столом собрались все, никто не начнёт его душить. Не при Мире точно: тётя Эрж любит дочь до безумия, и, испугай её отец подобным образом, она бы наверняка удушила его самого каким-нибудь шипастым побегом. Но в этот момент появляются слуги, подают завтрак, и Эйлер глотает слова вместе со слюной. Взрослые заводят свои разговоры. Эйлер по привычке не слушает, слишком занятый своим тостом с джемом, яйцами и фасолью. Он нечаянно цепляется взглядом за то, как за противоположной стороной стола Мира слабо потянула Мала за рукав. Мал послушно наклоняет к ней левое ухо отработанным, почти незаметным движением. Она шепчет что-то, он добродушно хмыкает, кивает. Эйлер смотрит, как Мал вырезает из своей глазуньи ослепительно жёлтый желток и взмахом пальца отправляет сестре в тарелку. Она ликует и, проткнув желток вилкой, размазывает его по белку. Отчего-то от этой картине в горле собирается ком. — …следующий этап очевиден – дворец. Наследнику Ингларионов должно там появиться. — Тон матери, как всегда, твёрд и ровен. Эйлер прекращает жевать, когда осознаёт, что речь идёт о нём. — Повезло, что император уже расположен к нему, но нельзя полагаться только на это. — Р… расположен?.. — спрашивает Эйлер растерянно. — Что это значит? — Тебя сейчас не касается, — бросает мать, не глядя. — Но ведь ты говоришь про меня. Резкий щелчок откуда-то справа. Тихий, почти неслышный на самом деле, но любопытный воздух, уловив незнакомый интересный звук, сразу тащит его у уху. Мицель знает, как это работает, знает, как привлечь внимание незаметно для остальных. Эйлер переводит взгляд с матери. Выражение лица кузена крайне красноречиво спрашивает, не сошёл ли он с ума, а потом губы беззвучно выговаривают одно слово: «Позже». Эйлер невольно хмурится. Подождать он сможет. Взрослые тем временем продолжают. — И ты уже подала запрос? — спрашивает дядя. — Разумеется. Его одобрили в тот же день, сегодня утром пришло официальное приглашение. Через день будут готовы покои, тогда Эйлер и отправится. Он отправляется в императорский дворец. Никто раньше ни словом не упоминал об этом. Эйлер знал только, что все ждут его инициацию, а что случится дальше, его, видимо, не касается. Он сжимает вилку в пальцах, чтобы, не приведи духи, не возмутиться и не возразить. То, что нужно знать, мать сама скажет. В конце концов, она лучше знает, что ему делать. Он в это верит. Должен верить. Но, вообще-то, мысль о том, чтобы отправиться в столицу и остановиться во дворце, кроме удивления, вызывает облегчение. Оказаться так далеко от дома, вдали от синего строгого света, внимательных глаз, ожидающих малейшей ошибки? Эйлеру бесконечно стыдно за эти мысли, но он уже готов собирать чемодан. Разве что… будет жаль уехать, не раскрыв загадку тайника в библиотеке. Но за день этого сделать наверняка не получится. Он с силой щипает себя за бедро под столом и бесшумно втягивает воздух сквозь зубы. Больно, но так правильно. Родители правы, из него плохой наследник. Думать только о себе недопустимо. — Надолго я отправляюсь? — спрашивает он, делая голос как можно более незаинтересованным. — Посмотрим, — коротко отвечает мать. Большего он добиться не может. Молча жуёт. Когда завтрак заканчивается и члены семьи покидают столовую, Эйлер ускоряет шаг, чтобы сравняться с матерью. Кожа сжатых кулаков нагревается, не позволяет забыть. Нужно сказать. Нельзя хранить такую тайну, все ждут новую искру, всем нужен огонь. И мать знает, что с ним делать. Мать останавливается, смотрит на него, изогнув светлую бровь. — Ну? — Мэм, я хотел сказать, что… «Поклянись, мне, Эйли, что никому не расскажешь». Далёкий, забытый голос старшего брата, такой живой и наполненный эмоциями. Взволнованный, испуганный, почти умоляющий. Эйлер не знает, почему эти воспоминания проявились только сейчас. Он не знает, почему Эйдену было так важно, чтобы он молчал. Но огонь внутри него дрожит и трепещет, сжимается. Мать нетерпеливо поджимает губы, смотрит прямым взглядом, её глаза того же цвета, что её пламя. — …ещё раз сказать, что мне жаль, что я расстроил вас своим поведением, — говорит Эйлер. Щёки горят. — Я приложу все силы, чтобы достойно представить семью при дворе императора. Синий взгляд немного смягчается. Она кладёт руку на его плечо, важно кивает: — Я рада, что ты понимаешь. В столице будут ждать лучшие учителя, у тебя будет возможность проявить себя. *** Его воздух выходит сегодня горячим, почти раскалённым. Учитель обмахивается руками, сетует на заглядывающее в окна солнце и спрашивает, что могло расстроить госпожу Ингларион. Эйлер неловко разводит руками, виновато улыбается. Никто не замечает ничего подозрительного. Эйлер до смерти боится, что после его прикосновения что-нибудь вспыхнет. Он чувствует в себе пламя, давит его изо всех сил, отчаянно пытается держать под контролем. От напряжения на лбу выступает пот, руки с натянутыми до самых пальцев рукавами трясутся. Даже стакан с водой – и тот больно бьёт по зубам. Вода противно тёплая. Учитель собирался провести очередную лекцию, но Эйлер возьмётся за перо и бумагу только под страхом смерти. Он настаивает на практике, но и там может выскрести из себя только тончайшую воздушную струйку раскалённого воздуха. Учитель вскидывает брови и нехотя списывает это на упавшую Эйлеру на голову новость о поездке в столицу и императорском дворце. Тренер тоже, но тот реагирует по-своему. Наседает жёстче, требует больше, а Эйлер боится отвечать. Если выпустить это наружу… Эйлер отдёргивает руку, делает шаг назад и отчаянно трясёт головой. Тренер опускает руки и разочарованно выдыхает, жёсткие уголки его губ опущены. — Никуда не годится. У Эйлера горят щёки и руки, он опускает голову – боится, что пляшущие языки пламени будет видно через зрачки. Он не знает, как это работает. Ветер всегда был рядом. Трепал волосы, шептал в уши, колыхал занавески. Если огонь такой же… но пока получается, пока только свечи радостно трепещут, стоит ему войти в комнату. Только бы мать этого не увидела, только бы не узнала… После занятий Эйлер спешит в библиотеку. По официальной версии ему нужно усердно заниматься, чтобы не разочаровать императорских учёных своей пустой головой и не подорвать величие дома, а на самом деле он хочет ещё раз взглянуть на тайный ход. Может быть, даже повезёт проникнуть внутрь, или вдруг огонь расскажет что-то полезное. Он не собирается ничего трогать руками, только посмотреть. Но в библиотеке не пусто. В секции земли Мал важным голосом объясняет Мире, почему важно учить великих магов воздуха. — Но это скучно! — тянет она, оттопырив губу. — Я хочу тренироваться! Хочу землю, как у мамы и Мица! — Ты не можешь на это повлиять, — тоном человека, который насильно сохраняет спокойствие, говорит Мал. — Радуйся своему воздуху. — Хочу землю! — Может, у тебя появится вторая стихия, и она будет землёй, — примирительно произносит Эйлер, останавливаясь в проходе между стеллажей. Она поворачивается к нему и радостно вспыхивает, улыбается местами беззубой улыбкой. — Эйлер! — У тебя нет второй стихии, — замечает Мал. Эйлер сглатывает. — Зато у дедушки Эймерса была. Он сочетал целительство и землю. И мать Мейс, госпожа Амрот, она менталист, но также владеет воздухом. Мира сияет ещё ярче. Её не смущает, что сочетание стихий встречается редко, что в доме Сонтер, из которого родом сёстры Эйрасса, Эрж и Эммен, что в доме Энгрин, наследовать который предстоит Мицелю, такое встречалось так редко, что для перечисления хватило бы одной руки. Мира с детства видела великолепные цветы своей матери, и страстно мечтает владеть такой же силой. Эйлер верит, что так всё и будет. Мал сидит перед тяжёлым фолиантом, разложенном на столе. Желтоватые хрупкие страницы во многих местах переложены красными шёлковыми лентами, рукописный текст в два столбца тянется красивым, каллиграфическим почерком. Реликвия Ингларионов, написанная дедом отца, хранящая подробную историю каждого из великих магов воздуха, известных к тому времени. К прочтению – обязательна. К изучению – обязательна. К запоминанию – обязательна. Резкие внезапные пробуждения в ночной темноте, рублёные оборванные цитаты… Эйлер до сих пор может воспроизвести их с любого места. Мира продолжает болтать, представляя во всех красках, какой сад в будущем разобьёт. Мал закатывает глаза, но поправляет её мантию, сбившуюся на плече, с привычной осторожной нежностью. Мира тянется к его руке, трётся щекой, как котёнок, смеётся. Эйлер улыбается, глядя на них. Огонь успокаивается, утихает, позволяет глубоко вдохнуть. Он старается концентрироваться на воздухе, слушать его шёпот, видеть потоки. Не те обжигающие резкие точки, рябящие на внутренних глазах, нет, а привычные прохладные нити, тонкие потоки, нисходящие и восходящие по своему разумению. Один из таких потоков несёт негромкие быстрые шаги, почти неслышный обычному уху скрип проворачиваемой ручки. — Ты обещал разговор, — говорит Эйлер, не поворачиваясь. — Помню. — Воздух говорит, что Мицель кивнул. — Мал, Мира, вам нужно прогуляться. — Я читаю! — возмущается Мал и хватается за книгу. Мицель обходит Эйлера, широко расставляет руки на столе, наклоняется к Малу. Он не говорит ни слова, ни единого, только смотрит, чуть исподлобья, внимательно так. Эйлер наблюдает. Мал смотрит в ответ, с вызывающе насупленными бровями, но его хватает всего секунд на двадцать. Затем он отводит взгляд, рычит и закрывает книгу. Мицель с видом превосходства потягивается. — Идём, — бурчит Мал, беря Миру за руку. — Поиграем во дворе. Мира не спорит – во дворе цветы и простор. Она соскальзывает со стула, вскользь прижимается одним боком к Мицелю, другим – к Эйлеру, и вприпрыжку следует за Малом. Край её золотистой мантии мелькает в коридоре, дверь закрывается. Эйлер слышит, как они уходят по коридору, как спускаются по лестнице. Шаги Миры лёгкие и пружинистые, а Мал старается подражать отцу и старшему брату, но всё равно срывается на прыжки через ступеньку. — Он будет аккуратен с хрониками, — вдруг говорит Мицель. — Мне на них плевать, — отзывается Эйлер. В крайнем случае – перепишет по памяти. Мицель садится на стол и смотрит с вызовом, вздёрнув подбородок: — Ну? Что ты хотел узнать? — Про императора. Почему мама сказала, что император уже ко мне расположен? — Эйлер хочет сесть рядом, но боится спалить стол. Он остаётся на ногах, встаёт напротив кузена, скрестив руки на груди и спрятав ладони подмышками. — На церемонии мы обменялись лишь несколькими фразами, я не думаю, что он… Брови Мицеля вскидываются. — Ты несерьёзно же? Император был лучшим другом твоего брата. Эйлер моргает. Слабо улыбается. Потому что, разумеется, великие духи, просто разумеется! Кто ещё мог быть другом прекрасного, несравненного, великолепного огненного Эйдена, если не целый император? Владел огнём, пользовался высочайшим уважением, дружил с монархом… Эйлер не удивится, если узнает, что его святой брат ещё и не оставлял следов, шагая по песку. «Тебе было семь, когда мы виделись в последний раз». Зато теперь понятно, почему император так смотрел и почему говорил так тепло, несмотря на падение дома Ингларионов и отнюдь не выдающиеся успехи самого Эйлера. Когда головная боль стучится в лоб, Эйлер почти не удивляется. Покачивается, касаясь пальцами горячей головы. — Ты серьёзно не помнишь? Он… — спрашивает Мицель, помолчав. — Каким человеком был мой брат? — перебивает Эйлер. — Ему можно было доверять? Он должен знать, не зря ли проглотил язык при разговоре с матерью. Она спросит за каждый день молчания, и простым «не мог подобрать слов» здесь не отделаешься. — Это был твой брат, тебе лучше знать, нет? — Ты старше. Ты можешь помнить больше. — На два года всего. Ладно, ладно. — Мицель цокает и задумывается. — Ну… Он был себе на уме, это точно. Угрюмый и закрытый, серьёзный. Так что, ответ наверное? Не знаю. Почему тебе интересно? Эйлер дёргает плечом. — Понял, что я совсем его не знал. — Тогда тебе точно к императору. Никто не знал Эйдена лучше него. Они погружаются в молчание. Взгляд Мицеля изучающий и, может быть, самую малость насмешливый, но у Эйлера нет сил его отражать. Вдруг дверь в библиотеку открывается в очередной раз. Эрест встаёт в проёме, на фоне темноты коридора видно только его бесстрастный профиль. — Фенн Эйлер, фенн Мицель, ваши матушки просили передать: мы готовимся принять гостей. Господин Амрот с семьёй скоро будут здесь. Вам надлежит переодеться. Эйлер вскидывает голову. Амроты. Мейс.