Потусторонний. Книга 1

Глава 12

Когда я, грязный и потный, ввалился к себе в комнату, то увидел, что Княгиня висит под потолком, скрестив ноги по-турецки, и читает очередной женский роман. На моё явление, после двух ночей отсутствия, она отреагировала загадочной улыбкой и игриво поприветствовала пальчиками.

— Много сил, дорогая? — спросил я её, прекрасно зная ответ. Напарница деланно вздохнула, но глаза смеялись. Знает, хитрюга, что я в курсе того как она к моим источникам подсоединилась. Но мне не жалко. После закрытия зоны её во мне было вдоволь.

Сграбастав школьную форму, я потащился в душевую, где после жаркого душа с нескрываемым удовольствием переоделся в чистое. Перед зеркалом придирчиво осмотрел себя. Нескладный подросток в дурацком наряде. Привыкну ли я к этим чертам? Лицо заострённое, узкое, нескладное, вкупе с чуть великоватым школьным нарядом — ну такой себе жених.

Ничего, ничего. Всё можно исправить. Так, теперь надо в подвал. Бродить по Пушкинским Горам в такой униформе как-то даже неприлично. Поэтому надо споро приводить в порядок мой выходной наряд, который, конечно, тоже оставлял желать лучшего. А так как горничных у меня пока нет — стиркой надо заняться самому. Хвала всевышнему, в интернате была прачечная. Причём современная, обустроенная довольно новыми (лет десять им, не больше) стиральными машинами. Для провинциального детского дома весьма неплохой результат. Плюс ко всему стиркой в подвальном царстве потенциальной чистоты занимались сами ученики, готовились к взрослой жизни, так сказать.

Насвистывая какой-то случайный мотив, я зашагал в подвал.

Уже наступил полдень, и интернат жил своей обычной жизнью. Занятия подошли к концу, и все готовились к итоговым экзаменам. По коридорам праздно шатались те, кого дальнейшие испытания не волновали, и задирали тех, кто ломал руки в переживаниях о том, как же они будут жить, если не сдадут русскую литературу на пять. Ведь нет там, в большом мире, жизни без русской-то литературы! Там, на небесах, говорят, только о ней и разговоры ведут. Ха.

В подвале я неожиданно встретил Семёна. Он как раз воевал со расписанной маркерами машинкой, пытаясь её запустить. Ворчал смешно, стучал по крышке кулаком. Я встал рядом, поправил его дверцу и нажал кнопку. Механизм тут же загудел, нагнетая воду.

— Спасибо, — светло улыбнулся парень. — Ты где был? Я вчера тебя обыскался.

— В городе, — просто признался я. — Гулял.

— Везё-ё-ёт, — протянул Семён.

— Тебя тут цепями не приковали, знаешь ли.

— Так и денег на такси не дали, — немедленно парировал он.

— Тебе дать денег на такси? — усмехнулся я, закинул в барабан вещи, потянулся за стиральным порошком. — Раз уж автобус вам, господин, не к лицу.

— Дай, — пожал плечами Семён.

— Зайди попозже и дам.

Повисла пауза. Разговор явно ушёл в неловкое для парня направление. Я же засыпал порошка, отмерил кондиционера, залил его по мерной риске и включил машинку.

— Слушай, — подал голос, наконец-то, Семён, — Илья... А каково это быть... Ну вот таким. Что это? Что изменилось внутри?

Я опёрся на машинку, глядя на товарища. Выглядел он чуточку потеряно. И, наверное, его можно понять. Мы ведь были неудачниками среди сирот. Два невзрачных и никому не нужных паренька, нашедших себя в своей никчёмности. И теперь Семён остался один. Неожиданно, но мне стало его даже жаль.

— Ничего толком не изменилось, Семён. Просто начинаешь видеть что-то новое, чувствовать новое. Вон, когда сквозит — тебе холодно. А когда рядом сила — ты это также чувствуешь. Описать не можешь это самое «холодно», а знаешь что это. Как воздух в руки взять.

Я схватил пустоту ладонями, сделал вид что заглядываю внутрь:

— Вроде бы и ничего нет, а вроде бы ты знаешь как из этого ничего вытащить энергию и изменить её. Направить куда-то.

Семён восхищённо покачал головой.

— Вот как-то так, — резюмировал я. — Ничего особенного.

— Ты стал совсем другим человеком, — признался Семён. — За один вечер изменился. Поэтому прости, но никак не могу с тобой согласиться. Это особенное.

— Когда ты меняешься, ты этого не осознаёшь, — заметил я. — Это жизнь.

Он промолчал, но губы его поджались.

— Мудростью теперь делишься. Хорошо тебе. Девочки только о тебе и болтают. Артемьев то, Артемьев сё. Артемьев мне сегодня снился, он такой властный был. Ты и правда Сашу трахнул?

Я поморщился:

— Акт любви называть словом «трахаться» нельзя! Что за принижение великого интимного таинства? Звериное какое-то, право. Трагичен такой упадок нравов. Безмерно трагичен.

Экий мы сегодня, Илья, ханжа! Будто бы две прошедшие ночи ромашки-лютики на лужайке нюхал, да с плюшевыми зайцами танцевал. Ата-та тебе, Илюшка!

— Так было что-то? — не унимался приятель. Чего ему это вдруг так важно оказалось?

— Нет, она же ещё ребёнок, Семён!

Он обалдел немного от моего высокомерия, но быстро справился с эмоцией.

— А Фесенко? Говорят, ты к ней тоже ходишь. Ты же знаешь, что она ведьма?

Василиса до старости не доживёт с такой популярностью. Но, вообще, я-то, Сёма, знаю, а вот какого, прости Господи, хрена ты в курсе её увлечений?

— Ведьма? Фесенко?! Ты серьёзно? — сыграл дурачка я.

— Да. Как Ленка, — вернул Семён. — Которая повела тебя в жертву приносить и пропала. И как Саша, которую...

— Да брось, Сёма! — возмутился я. — Что за слухи. Сбежали они и всё. Меня по голове огрели и сбежали. Не думаешь же ты что они полезли в портал?

— Там была кровь. Все говорят, что была кровь!

— Сам видел? Трогал? Может, на анализы отвозил? — забросал я его вопросами. Он чуть растерялся. — Вот-вот, Сёма. Не слушай всего о чём болтают. Вон, ходят подозрительные домыслы, что Лену и её дружков я не только убил, но и съел. Слыхал о таких вестях?

— Не, только про то что Сашу трахнул, — он нервно облизнулся и с виноватым видом почесал затылок. — Врут, значит? Но про Фесенко-то точно говорят. Она ж в том году с Коляшей встречалась, из старших. Помнишь?