Повар для Ведьмы Пустоты

Глава вторая. Утро после пира

Рецепт «Первого шага в бездну»:

Возьмите растерянность мастера, лишённого инструментов. Взбейте с ледяным безмолвием до состояния пены. Добавьте щепотку отчаяния, приправленную любопытством. Осторожно введите в смесь призрак воспоминания. Не мешайте. Дайте просочиться сквозь пальцы.

Кухня в башне Элиды оказалась далеко не пыточным подвалом. Всё было здесь: огромная печь из чёрного базальта, холодная на ощупь; полки с сосудами причудливых форм из тёмного стекла и потускневшего серебра; весы с чашами, вырезанными из цельного опала. Ножи висели на стене — лезвия тоньше паутины, рукояти из слоновой кости, черного дерева, окаменевшего корня. Это была кухня алхимика, а не повара. И на ней царила мертвенная, вымороженная чистота. Ни крошки, ни пятнышка, ни намёка на жизнь.

Лоркан провёл здесь бессонную ночь. Его отвели в крошечную келью этажом выше — каменную коробку с ложем, жестким, как плита, и окном, в которое смотрело неподвижное, туманное небо. Но он не мог спать. Его разум, острый и отточенный, бился о стену задачи, как мотылёк о стекло. Готовить тоску.

Что за изысканный бред?

Под утро, когда серый свет начал разъедать мрак, его осенило. Не рецепт, нет. Стратегия. Она сказала: «То, о чём тоскуют». Она не просила материального блюда. Она просила ощущения. А ощущение можно создать. Как он создавал «радость» в виде воздушного лимонного торта или «уют» в чашке густого шоколада с корицей. Но масштаб был иным. Здесь речь шла не о пряностях, а о… о чём?

Он вышел на кухню с пустыми руками, но с головой, гудящей от безумных идей. Он бродил между полками, касался холодных поверхностей, открывал сосуды. Одни были пусты. В других лежали высушенные, незнакомые ему стебли, кусочки минералов, испещрённые прожилками, пыльца странного, свинцового цвета. Ничего съедобного. Ничего, что несло бы в себе хоть каплю тепла или жизни.

Дверь в глубине кухни открылась беззвучно. Вошла Элида. Она была одета в другое платье — такое же простое, серое, поглощающее свет. Её белые волосы были гладко зачёсаны назад. Пустота в глазах казалась ещё глубже, ещё голоднее.

Она не поздоровалась. Просто встала у длинного стола из тёмного камня, сложив руки перед собой, и уставилась на него. Её взгляд был физическим давлением. Лоркан почувствовал, как под ним подкашиваются ноги — не от страха, а от невыразимой тяжести этого внимания, лишённого всякого интереса, но полного ненасытного ожидания.

— Ну?

— Я… не нашёл ингредиентов, госпожа, — сказал Лоркан, заставив свой голос звучать твёрже, чем он чувствовал.

— Ингредиенты вокруг, — её взгляд скользнул по полкам. — Они бесполезны. Как и ты, пока что.

— Вы просили то, о чём тоскуют, — он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. Цинизм поднимался в нём, как щит. — Что, если я скажу, что больше всего на свете тоскую по вчерашнему ужину? По похлёбке из тюремной баланды с червями? Прикажете воссоздать?

—Ты лжёшь, — ответила она без малейшей эмоции. — Ты тоскуешь не по пище. Ты тоскуешь по контролю. По своей кухне. По запаху, который означал, что всё подвластно тебе. Начни с этого.

Её слова вонзились в него, как один из её тонких ножей. Он задохнулся от неожиданности и злости. Злости на её проницательность, на её холод, на эту невозможную задачу.

— Хорошо, — прошипел он. — Хорошо. Контроль. Давайте начнём с… с потери контроля. С утра после. После пира, на котором переели и перепили всего.

Он отвернулся от неё, схватил с полки первый попавшийся пустой сосуд из тёмного хрусталя. Его руки дрожали, но уже не от страха, а от странного, лихорадочного возбуждения. Алхимия? Нет. Но что, если… что если создать не блюдо, а атмосферу? Насытить воздух памятью?

Он зажёг под одной из конфорок печи бледно-голубое пламя, которое почти не давало тепла. Поставил на него небольшую серебряную кастрюлю. Что туда? Воду? Нет. Воздух должен быть тяжёлым, влажным. Он нашёл сосуд с дистиллированной, безвкусной водой и плеснул немного.

— Кофе, — пробормотал он себе под нос. — Горький, крепкий, как упрёк совести.

На полке он нашёл чёрные, сморщенные бобы, не пахнущие ничем. Он истолок их в ступке — резкий, сухой звук нарушил мёртвую тишину.

— Перегар, — продолжал он, почти забыв о присутствии Элиды. — Тяжёлое, сладковато-кислое послевкусие вчерашнего вина.

Он отыскал склянку с уксусом, но не обычным, а каким-то древним, густым, как сироп. Капнул одну каплю.

— Жир, — его глаза метались по полкам. — Застывший жир от жаркого, остывший и противный.

Он увидел сосуд с белым, воскообразным веществом. Сало? Возможно. Соскоблил немного ножом.

— И… пустота в кошельке и в душе, — закончил он шёпотом и дунул на поверхность жидкости в кастрюле, где уже начал подниматься пар, пахнущий странной, неприятной смесью горечи, кислоты и затхлости.

Он не готовил. Он творил настроение. Он брал не ингредиенты, а концепции, и пытался передать их через скудные, мёртвые материалы, которые были у него под рукой. Это было жалко. Это было отчаянно. Это было гениально в своём безумии.

Наконец, он снял кастрюлю с огня. Пар струился над ней, распространяя в ледяном воздухе кухни тяжёлую, нездоровую ауру вчерашнего праздника, обернувшегося похмельем. Он налил немного этой жидкости в плоскую хрустальную чашу и, не глядя на Элиду, поставил её перед ней на стол.

— «Утро после пира», — хрипло произнёс он. — Наслаждайтесь.

Он ожидал насмешки. Холодного приказа убрать эту гадость. Мгновенной казни за дерзость.

Элида медленно склонилась над чашей. Она не стала пить. Она вдохнула пар, поднимающийся от поверхности. Она сделала это глубоко, медленно, закрыв глаза.

И тогда случилось нечто.

Её мраморное лицо дрогнуло. Мышцы вокруг глаз слегка напряглись. Идеально-гладкий лоб покрыла едва заметная морщинка. Не от отвращения. От… интенсивности. От нахлынувшей волны чужого, грязного, живого переживания.