Повар для Ведьмы Пустоты

Глава четвёртая. Первая прелюдия

Рецепт «Эссенции вызова»:

Возьмите одну часть страха перед поглощением и две части гнева на собственную слабость. Смешайте в медном тазу до появления едкого дыма. Добавьте щепотку проснувшегося интереса. Не давайте остыть. Подавайте в полумраке, когда границы между поваром и блюдом начинают мерцать.

Страх.

Он сидел с ним всю ночь в своей каменной келье, как с незваным гостем. Страх был не острым и пронзительным, как в тюрьме, а тягучим, глубоким, как жжённый сахар. Страх стать ингредиентом. Страх, что эта женщина не просто будет пробовать его эмоции, а начнёт выскребать их из него, пока внутри не останется та же мёртвая тишина, что и в её башне.

А под страхом, как раскалённая подложка, тлела злость. На неё — за её холод, за её голод, за то, что она превратила его искусство в инструмент для своей болезненной прихоти. На себя — за то, что поддался азарту, за то, что позволил ей увидеть его уязвимость в той истории с вишней. За то, что теперь дрожит в темноте, как ребёнок.

«Принеси мне свой страх. Или свою злость».

Как? Как подать на тарелке бурлящий внутри ад? Он не мог рассыпать соль, имитирующую скрип своих нервов. Не мог найти эфирное масло, пахнущее унижением.

Рассвет застал его у холодной печи. Он смотрел на свои инструменты — безупречные, чужие. И понял. Он не сможет создать иллюзию. Она требует подлинности. А значит, он должен стать блюдом.

Он начал готовить не для неё, а против неё.

Он взял самый острый, тонкий нож — тот, что напоминал хирургический скальпель. Нашёл редкие, чёрные бобы, от которых в воздухе запахло горечью и дымом. Он молол их яростно, с силой, выплёскивая в монотонное движение всю свою злость: звук был гневным, агрессивным, разрывающим тишину. Он раскалил докрасна пустую чугунную сковороду и плеснул на неё ледяной воды. Шипение и клубы едкого пара взметнулись к потолку, как крик.

Он создавал поле битвы: запах горелого, металла, пота и ярости.

Когда Элида вошла, кухня была наполнена этим запахом. Её глаза сразу же нашли его. Он стоял спиной к ней, у стола, и его плечи были напряжены, как у зверя, загнанного в угол. Он не обернулся.

— Я не умею готовить страх, — сказал он грубо, голос сорванный от бессонницы. — Он не в ингредиентах. Он в шее, когда чувствуешь дыхание на коже. Он в спине, когда понимаешь, что за тобой наблюдают. Как его подать? На блюде с гарниром?

Он резко обернулся. В руке у него всё ещё был тот острый нож. Он не направлял его на неё. Он просто держал.

Элида не отступила. Напротив. Её взгляд, лишённый всякого человеческого понимания опасности, с интересом скользнул по ножу, а затем вернулся к его лицу.

— Страх — это импульс, — произнесла она, сделав шаг вперёд. — Сокращение мышц, всплеск крови, кислота в желудке. Разложи его на составляющие. Как ты разлагал похмелье.

— Я не алхимик! — рявкнул он. — Я повар! Я создаю из того, что можно пощупать! Твой голод… он не от мира сего. Я не могу его насытить!

Он выкрикнул последние слова, и они повисли в воздухе, смешавшись с запахом гари.

Элида лишь наклонила голову, будто изучая редкий, кричащий экземпляр.

— Ты ошибаешься, — сказала она тихо. — Ты насыщаешь. Вчера. Позавчера. Я… чувствовала. Щекотку. Жжение. Горечь. Это больше, чем я чувствовала за столетия. Твой страх сейчас… он плотный. Он висит в воздухе, как туман перед грозой. Я хочу его вкус.

Она подошла ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра. Он чувствовал исходящий от неё холод, как от открытой дверцы морозильной гробницы. Видел каждую ресницу, каждый мазок бледности на её коже. И всё ещё — эту ненасытную, иссушающую Пустоту в глазах.

— Ты хочешь мой страх? — прошептал Лоркан. Его рука с ножом дрогнула. — Тогда возьми его.

Он сделал нечто безумное. Он провёл тыльной стороной лезвия по своему предплечью с сильным нажимом. Кожа побелела, затем заалела от прилива крови и гнева. Это был жест отчаяния, вызов, демонстрация живой плоти, которую она так жаждала.

Элида замерла. Её взгляд прилип к красной полосе на его коже. И в её пустых глазах что-то вспыхнуло — голод, уловивший близость тепла, жизни и соли.

Она медленно, как во сне, протянула руку. Не к ножу. К его руке. Её длинные, холодные пальцы коснулись воспалённой кожи.

Лоркан ахнул. Её прикосновение было не просто холодным. Оно было… невозможным. Казалось, тепло, боль, сама жизнь вытягивались из него в эту точку контакта. Это было… жутко.

— Вот он, — прошептала она. — Страх. Он… острый. Колючий. Как иглы морозного инея на языке. А под ним… — она прикрыла глаза, её пальцы слегка сжали его запястье, — …под ним жар. Жар злости. Он… обжигает. Как тот пар в первый день.

Она открыла глаза. Они были по-прежнему пусты, но теперь в глубине, в самых их безднах, мерцал отблеск. Отблеск того, что она поглощала. Её губы, всегда бледные, слегка порозовели, будто от капли вина.

Лоркан не мог пошевелиться. Ужас парализовал его. Но не только ужас. Было и другое. Невероятное, извращённое влечение.

Она внезапно отпустила его руку, как обожжённая. Отступила на шаг. Дышала чуть чаще, и её грудь под серым платьем приподнималась едва заметно.

— Достаточно, — сказала она твёрдо, но в голосе слышалась хрипота. — Это… интенсивно. Слишком.

Она обвела взглядом закопчённую, пропахшую его яростью кухню, его стоящую фигуру с ножом в руке и красной полосой на коже. В её взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за… уважение? Или просто за переоценку угрозы.

— Сегодня ты не приготовил блюдо, повар, — произнесла она. — Ты подал себя. Сырым. Это… неэлегантно.

Она сделала паузу, и уголок её рта дёрнулся в подобии чего-то, что никогда не станет улыбкой.

— Но эффективно.

Она повернулась к выходу, но её остановил его голос. Хриплый, но твёрдый.

— А что на завтра, госпожа? — спросил он, всё ещё чувствуя жгучую холодность её прикосновения на коже. — Вы хотите попробовать отчаяние? Или, может быть, надежду? Я могу подать и то, и другое. За соответствующую цену.