Повар для Ведьмы Пустоты

Глава восьмая. Кризис ингредиента

Рецепт «Разрешения на сбой»:

Возьмите установившийся ритм, доведённый до предела упругости. Резко оборвите его тишиной, густой, как застывший мёд. Добавьте один невыполненный заказ и щепотку недоумения, приправленного растущим беспокойством. Не накрывать. Дать закиснуть при комнатной температуре.

Лоркан ждал всё утро, стоя у стола, на котором лежали разложенные им с вечера инструменты для нового, задуманного блюда — композиции из хрустальных осколков, — холодный смех, и тёплого воска, — мимолётное утешение. Он назвал его «Милость без жалости».

Солнечный луч, проникший сквозь высокое, пыльное окно, прополз по столу, осветил лезвия ножей и ушёл. Наступил полдень. Кухня оставалась пустой.

Сначала он думал, что она задерживается. Потом — что это новый тест, проверка его терпения. К вечеру в нём зашевелилось что-то неприятное и липкое — беспокойство. Не за себя. За неё. Что, если вчерашнее прикосновение, этот сфокусированный голод, нанёс ей вред? Что, если его человеческая «шумность» всколыхнула в ней что-то, с чем она не может справиться? Или, что ещё хуже, она просто насытилась? Нашла в его последнем «проявлении» всё, что искала, и теперь он стал бесполезен, как выжатый лимон, которому остаётся лишь ждать, когда его выбросят в ту самую туманную бездну за окном?

Он пытался занять руки — перемыл уже и без того безупречные сосуды, переточил ножи, вымел несуществующий сор с каменного пола. Тишина давила, но теперь это была иная тишина — не фон для их диалога, а симптом его прерывания.

На второй день отсутствия беспокойство переросло в тревогу, а тревога — в глухое, беспричинное раздражение. Он метался по ограниченному пространству башни, как зверь в клетке. Поднялся в её часть, куда никогда не заходил — вверх по винтовой лестнице, ведущей в её покои. Узкая дверь в конце лестницы была закрыта. Он замер перед ней, слушая. Ни звука. Ни дыхания, ни шороха платья. Абсолютная тишина. Он не посмел постучать. Отступил, чувствуя себя глупо и унизительно — повар, тоскующий по своей капризной повелительнице.

На третий день к тревоге добавилась злость. На неё — за её молчание, за её непредсказуемость, за то, что втянула его в эту игру, а теперь, возможно, вышла из неё, не потрудившись сообщить. И на себя — за то, что позволил ей стать необходимостью. Его дни обрели смысл в ожидании её шагов, её взгляда, её нового, невозможного заказа. Без этого он снова стал просто узником, пусть и в более изысканной тюрьме.

К вечеру третьего дня он не выдержал. Он не пошёл к её двери. Он пошёл на кухню. К плите. Он разжёг не голубое, холодное пламя, а попытался высечь обычный огонь — трением, упрямством, яростью. Получилось жалкое пламя, но оно было горячим. Оно жгло кожу, пахло дымом и усилиями.

Он не стал готовить абстракцию. Он взял те самые пресные лепёшки, что приносили ему, размочил их в воде, смешал с остатками пыли от лишайника, с горстью тех самых чёрных, горьких бобов. Он месил это липкое, неаппетитное тесто руками, с силой швырял его о стол, рвал на куски. Это был акт протеста. Протеста против её отсутствия, против её Пустоты, против её власти над его временем и вниманием.

Он слепил из этого теста грубую, уродливую фигурку. Не человека. Не зверя. Просто ком, у которого можно было разглядеть подобие головы и конечностей. Он насадил его на железный прут и сунул в жаркое, неровное пламя своей самодельной печи. Тесто обуглилось, потрескалось, начало смердеть палёным и безнадёжным.

Именно в этот момент, когда он стоял, запачканный сажей и гневом, перед кострищем посреди её безупречной кухни, он услышал шаги.

Медленные. Неуверенные. Он обернулся.

Элида стояла в дверях. И хоть её платье было гладким, а волосы убраны, сама она выглядела истерзанной.

Её лицо было маской крайнего, почти нечеловеческого утомления. Тёмные тени под глазами стали глубже, кожа прозрачной, как у призрака. Но самое страшное были глаза. Пустота в них была не спокойной, не сфокусированной. Она была взбаламученной. Как мутная вода после того, как в неё бросили камень. В ней плавали осколки смущения, боли, растерянности.

Её взгляд скользнул по дыму, по его перепачканному сажей лицу, по уродливой, обгоревшей фигурке на пруте. И на её лице появилось что-то вроде… понимания.

— Ты… сердишься, — произнесла она хрипло.

Её голос звучал так, будто она не говорила все эти дни.

— Где ты была? — выпалил он, не в силах сдержать накопившееся.

— Я была… внутри, — она сделала неопределённый жест рукой к своей груди. — Там стало слишком громко. После… после того раза. Шум не утихал. Он… менялся. Приобретал новые... Мне потребовалось время, чтобы… упорядочить.

— И что? — спросил он резко, делая шаг вперёд. Дым от его костра клубился между ними. — Ты решила, что больше не стоит тратить на меня время?

— Нет, — с трудом покачала она головой. — Я поняла, что ты… источник. Источник, который не иссякает, а… множится. Это непривычно. Это опасно.

Она посмотрела на обгоревшее тесто.

— Это что? — спросила она просто.

— Это моё терпение, — мрачно ответил Лоркан. — Оно закончилось. И сгорело.

Уголок её рта дёрнулся. На миг показалось, что это попытка улыбки.

— Оно пахнет… яростью и отчаянием. И чем-то ещё… тёплым. Живым. Даже в таком виде, — она наклонила голову, — Ты готовил для меня. В моё отсутствие.

— Я готовил против тебя.

— Это одно и то же, — сказала она с внезапной, леденящей прозорливостью. — Всё, что ты делаешь здесь, так или иначе — про меня. Или против. Это уже не имеет значения.

Она сделала шаг через дым, приблизилась. От неё пахло не ничем, а холодной пылью закрытых комнат и… усталостью.

— Я не могу больше просить у тебя «страх» или «надежду», Лоркан, — прошептала она. — Потому что когда я прошу, ты даёшь не просто ощущение. Ты даёшь кусок себя. А я… я не знаю, что с ними делать. Они не усваиваются. Они… растут внутри. И… царапаются.