Повар для Ведьмы Пустоты

Глава десятая. Сны из чужой памяти

Рецепт «Ночного вторжения»:

Возьмите одну часть уставшей бдительности и две части нечаянной расслабленности. Залейте тёмным, густым сном без сновидений. Подождите, пока на поверхность не всплывут обрывки чужих воспоминаний, острые и яркие, как осколки стекла. Подавать не рекомендуется. Но избежать почти невозможно.

Привычка — страшная сила. Она притупляет острые углы страха и сглаживает дрожь ожидания. Через несколько дней их «тихих посиделок» в полумрачной комнатке Лоркан поймал себя на мысли, что ждёт её шагов не с трепетом пленника, а с лёгким, почти домашним нетерпением. Это была новая, странная нормальность: они сидели, пили воду, молчали. Иногда она задавала простые вопросы о мире за пределами башни — о том, как пахнет дождь на мостовой, какой звук издаёт толпа на рынке, зачем люди смеются, даже когда им невесело. Он отвечал, и её вопросы становились всё менее отстранёнными, всё более личными.

Однажды она спросила: «А тебе снились сны? До того, как ты потерял их?»

Вопрос застал его врасплох. Он кивнул.

— Раньше — да. Обычные сны. О кухне. Об успехе. О падении.

— А сейчас?

— Сейчас я просто проваливаюсь в темноту. Без снов.

Она задумалась. В её глазах мелькнуло что-то, что он не смог прочитать. Но больше к этой теме они не возвращались.

А потом наступила ночь, которая всё перевернула.

Лоркан спал тяжёлым, глухим сном, каким спал только здесь, — сном, больше похожим на временную смерть. И ему приснилось что-то донельзя странное —картины вспыхивали без логики. Он видел башню, но не изнутри, а снаружи, с высоты птичьего полёта, и она была не одинокой, а частью огромного, сияющего города из белого камня и серебра. Город был полон жизни, магии, смеха. Потом — резкий сдвиг. Крики. Треск ломающихся колонн. Небо, почерневшее от дыма и чего-то липкого, ненатурального. Чувство падения, не физического, а падения вниз по шкале существования. Одиночество, такое острое, что хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы оно перестало ныть. После — долгие, бесконечные коридоры пустой башни. Шаги, отдающиеся эхом. Зеркала, в которых не было отражения, только всё та же, нарастающая с каждым веком Пустота. И сквозь всё это — вкус. Вкус пыли на языке. Вкус тишины — густой и безвкусной, как крахмал. Вкус забытых имён и стёртых лиц.

Лоркан проснулся с криком, застрявшим в горле. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Он сидел на своей каменной кровати, обхватив голову руками, и пытался отдышаться. Это было не похоже ни на что из его опыта. Это было чужое. Это было её.

Он спустился на кухню, дрожа от холода и посторонних воспоминаний. Зажёг голубое пламя, не для готовки, а просто чтобы видеть свет. Сегодня он боялся темноты.

Элида пришла раньше обычного. Её шаги были быстрыми, почти бегущими. Она влетела на кухню с лицом того же ужаса, что видел он. Её глаза были дикими, взбаламученная Пустота в них бурлила, как кипяток.

— Ты… — выдохнула она, останавливаясь в нескольких шагах от него. — Ты видел.

— Да, — хрипло ответил он. — Что это было, Элида?

— Мои сны, — прошептала она дрожа. — Вернее, то, что от них осталось. То, что не смогли стереть чаи. Они… они вырвались. Когда я… расслабилась. И пошли… к тебе. Почему?

Она смотрела на него с животным страхом и обвинением. Как будто он вторгся в самое святое, что у неё осталось — в её кошмары.

— Я не звал их! — резко сказал он. — Я спал! Они просто… пришли. Как будто дверь приоткрылась.

— Дверь? — она повторила слово, и её взгляд стал остекленевшим. — Мы же… разные. Ты — шум. Я…

— Может, мы уже не такие разные, — высказал он догадку, от которой стало мурашками по коже. — Может, твоя тишина стала немного шумной. А мой шум… немного тихим. И там, где они встретились, образовался… мост.

Элида молчала, обхватив себя руками, как бы пытаясь удержать что-то внутри. Она выглядела маленькой и потерянной.

— Ты видел город.

— Да. Он был прекрасным.

— Он был моим домом. А потом… потом пришёл Голод. Не мой. Другой. Он пожирал не еду, а саму жизнь. Я… я пыталась его остановить. Я впустила его в себя. Думала, что смогу контролировать, переварить, — она заломила пальцы. — Но он переварил меня. Оставил только память о голоде. Я… стала тем, с чем боролась.

Она говорила отрывисто, будто выплёскивая слова, которые столетиями лежали камнем на душе. И Лоркан понимал. Её голод — это эхо. Эхо того древнего чудовища, которое она поглотила и которое в итоге съело её изнутри. Она не была злой. Она была раненой.

— И сны… они возвращаются? — тихо спросил он.

— Иногда. Осколками. Я пью чаи, чтобы их глушить. Чтобы не чувствовать эту… боль от потери. Но вчера… вчера я не стала пить. Потому что с тобой в тишине… было не больно. Было спокойно

Она подошла к столу, уронила на него ладони и склонила голову.

— Неудавшийся спаситель, — прошептала она, — ставший вечным паразитом.

— Ты сражалась, — поправил он её. — И проиграла. Со мной бывало.

Она резко подняла на него голову. В её глазах стояли… слёзы? Нет, слёз не было. Была просто влага.

— Почему ты не боишься? Почему не бежишь?

— Куда бежать? — он развёл руками, указывая на стены башни. — И… я устал бояться тебя. Страшнее твоих снов только то, что ты в них одна.

Она замерла. Потом медленно выпрямилась. Подошла к нему так близко, что он снова почувствовал её холод, но теперь он знал, что под ним — только тлеющие угли.

— Твои сны, — сказала она, глядя прямо ему в глаза. — Они ко мне не пришли. Твоя темнота без снов… она слишком простая. В ней не за что зацепиться. Но я хочу их. Твоих снов. Настоящих. Не выдуманных тобой блюд. А тех, что были. Дай мне их.

Она хотела не поглотить, а поделиться. Обменяться болью, чтобы не быть в ней одинокой.

— Я не знаю как, — честно сказал он.