Повар для Ведьмы Пустоты

Глава одиннадцатая. Алхимия плоти

Рецепт «Запретного соединения»:

Возьмите взаимопонимание, доведённое до предела прозрачности. Добавьте щепотку жажды, которая уже не знает, к чему она стремится — к насыщению или к слиянию. Соедините в медном тазу холод, научившийся гореть, и жар, познавший ледяную нежность. Не мешать. Дать вспыхнуть самопроизвольно.

После обмена снами между ними возникло новое измерение. Молчаливые посиделки продолжались, но теперь тишина между ними была наполнена не просто присутствием, а знанием — знанием о ранах друг друга.

Они смотрели друг на друга, и взгляд уже не скользил по поверхности — он проникал внутрь, к тем самым тёмным местам, которые только что были выставлены на обозрение.

И с этим знанием пришло нечто иное. Неловкость? Нет. Ожидание. Гулкое, наэлектризованное ожидание того, что должно случиться дальше. Логика их странных отношений вела к неизбежной точке, и оба это чувствовали, как животные чуют грозу за милю.

Лоркан ловил её взгляд на себе, когда она думала, что он не видит. Это был уже не голод, а оценка — тяжёлая и плотоядная. Он видел, как её взгляд останавливается на линии его челюсти; на движении мышц предплечья, когда он месил воображаемое тесто; на капле пота, скатившейся по виску после попытки разжечь нормальный огонь. И в этом взгляде была тяга.

Она, со своей стороны, стала иначе носить свою Пустоту — та больше не была броней. Она была… обнажённой раной, которую она перестала скрывать. Иногда, сидя в тишине, она вдруг вздрагивала, как от внутренней боли, и её глаза на миг затягивало той самой древней, чёрной мутью Голода. Нарочно она смотрела на него в эти моменты, будто говоря: «Вот она я. Что ты будешь с этим делать?»

А он… он начал видеть не Ведьму, а Элиду. Женщину, запертую в тысячелетней пытке собственного спасения, ставшего проклятием. И эта женщина, с её белыми волосами, фарфоровой кожей и глазами-пропастями, начинала вызывать в нём не страх и не жалость, а нечто гораздо более опасное и простое — влечение. Извращённое, противоестественное, но от этого не менее яркое. Её холод стал для него не угрозой, а вызовом. Её голод — не ловушкой, а тайной, которую он отчаянно хотел разгадать, даже если это стоило бы ему самого себя.

Однажды вечером, когда они сидели в своей комнатке, и тишина была особенно густой, почти осязаемой, он не выдержал.

— Что будет, — спросил он, не поднимая глаз от своей чаши, — если твой голод… если он коснётся не моих эмоций, а… чего-то другого?

Он чувствовал, как её внимание до этого рассеянное, мгновенно сфокусировалось.

— Чего другого?

— Плоти, — выдохнул он, поднимая на неё взгляд. — Настоящей.

Она замерла. Её глаза расширились. В них промелькнула буря — страх, жадность, запретное любопытство и ужас.

— Я… не знаю… Я не прикасалась к плоти с намерением… с тех пор. Я боюсь, что мой голод… он всё съест.

— А если не съест? — он наклонился вперёд через разделяющее их пространство. — Если он… насытится? Или найдёт что-то новое? Нечто, что нельзя разложить на составляющие?

Она встала медленно, как во сне. Подошла к нему. Не садилась обратно, а стояла над ним, и он чувствовал её холод, как предвестник бури.

— Это безумие, Лоркан, — прошептала она. — Ты предлагаешь стать не блюдом, а… жертвоприношением.

— Я предлагаю эксперимент, — возразил он, поднимаясь, чтобы встретить её взгляд на равных. Их лица были теперь в сантиметрах друг от друга. — Ты говорила, я источник, который множится. Так возьми не то, что я тебе даю. Возьми то, что я есть. Прямо сейчас. И посмотрим, что останется.

Он видел, как в её горле проходит спазм. Видел, как её бледные губы слегка приоткрылись.

— Я могу убить тебя, — в её голосе не было угрозы, только ледяной ужас перед самой этой возможностью.

— Ты и так убиваешь меня, — прошептал он. — Каждым днём ожидания. Каждым взглядом. Я предпочитаю быстрый исход. Или… открытие.

Он не знал, кто из них сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно. Её руки поднялись и впились пальцами в его плечи, чтобы удержать.

Его руки обхватили её талию, и он поразился, насколько она была хрупкой под слоями ткани, и насколько при этом негнущейся.

Их губы встретились.

Её поцелуй был не поцелуем. Он был поглощением. Холодным, безжалостным, иссушающим. Лоркан чувствовал, как тепло покидает его губы. Это было больно. Это было страшно. Это было близко к смерти.

Но посреди этого леденящего убийства что-то случилось.

Её губы дрогнули. Холод отступил на долю секунды, сменившись… удивлением. Её пальцы, впившиеся в его плечи, разжались, скользнули по его спине, притягивая его ближе уже не с силой захвата, а с силой потребности. Её язык, холодный и неуверенный, коснулся его губ. И в этот миг Лоркан не сопротивлялся. Он открылся. Он впустил её холод внутрь, позволил ему заполнить себя. Но вместе с холодом он послал навстречу всё, что в нём было: не память, не метафору, а простую, животную жажду. Жажду близости. Жажду не быть одним.

Он почувствовал, как она вздрагивает всем телом. Как будто по проводу, протянутому через их соединённые рты, в неё ударила мощная, шокирующая волна чистого, нефильтрованного человеческого желания. Её желания — такого простого, такого ужасного в своей простоте.

Она оторвалась от его губ с тихим, похожим на стон звуком. Её глаза были широко раскрыты. Пустота исчезла, смытая приливом чего-то абсолютно нового: шока, растерянности, пробудившейся плоти.

— Это… — она задыхалась, её грудь тяжело вздымалась под платьем. — Это не вкус. Это… удар. Он… жжёт. Но… не съедает.

Она прикоснулась пальцами к своим губам, будто проверяя, целы ли они.

— И ты… ты хочешь этого? — спросила она с неподдельным изумлением. — Этого холода?

— Я хочу тебя, — прохрипел Лоркан. — Со всей твоей вечной, чёртовой тяжестью.