Повар для Ведьмы Пустоты

Глава двенадцатая. Первый вкус сытости

Рецепт «Временного перемирия с пустотой»:

Возьмите две противоположности, доведённые до точки кипения. Резко снимите с огня и дайте осесть в глубокой, шершавой тишине. Добавьте одну каплю совместного потопа, щепотку соли из чужой кожи. Не пробовать сразу. Дать остыть до температуры тела, которая для одного — жар, для другого — оттепель.

Это не было сном. Это было падением в другую реальность, где правила писались не логикой, а голым, первобытным инстинктом. Её холод был не просто отсутствием тепла — он был активной, высасывающей силой. Каждое прикосновение её рук, каждое движение её тела под ним, — потом — над ним, было как погружение в ледяной поток, который сжигал нервы и сводил мышцы. Он цеплялся за неё, не для того чтобы согреться, а чтобы не быть смытым и не раствориться в этом потоке. Его жар, его ярость жизни были единственным якорем в этом холодном море.

Она была неистовой. Нет, не страстной. Голодной. В её движениях не было изящества, а была только отчаянная попытка запомнить. Она исследовала его телом, как исследовала когда-то языком его блюда — с тем же безжалостным вниманием. Её холодные губы обжигали его кожу на шее, на груди, оставляя не синяки, а странные ледяные отметины, которые пылали изнутри. Её пальцы впивались в его плечи, спину, бёдра не от наслаждения, а чтобы не дать ускользнуть источнику этого невыносимого, нового «шума» — шума плоти и крови.

Лоркан отвечал ей грубо, но по-человечески просто. Он не пытался быть нежным. Это было бы ложью. Он вгрызался в её холод, пытаясь пробиться к чему-то живому под ним. Он кусал её плечо, и на его языке не было вкуса крови, только вкус мрамора и вечной мерзлоты. Он чувствовал, как её тело под ним напрягалось, как лёд, готовый треснуть, но не тающий.

Лоркан крикнул коротко и грубо. Звук его голоса разбился о каменные стены, как стекло. В этот миг он почувствовал, как её тело, зажатое в его объятиях, содрогнулось — не в унисон с ним, а как будто от удара. От резкого, концентрированного выброса жизни, который ударил прямо в эпицентр её голода.

Он рухнул на неё, задыхаясь, чувствуя, как её холод проникает в самые кости, а её руки всё ещё сжаты на его спине, как клещи. Они лежали так, слипшиеся от его пота и какой-то ледяной, влажной пыли, в полной тишине, нарушаемой только их неровным дыханием.

Потом она зашевелилась. Не отталкивая его, а просто ослабив хватку. Лоркан перекатился на бок на холодный каменный пол их импровизированного ложа, — он даже не помнил, как они оказались на полу в комнатке для тишины. Лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как сердце бьётся так, будто хочет вырваться и убежать.

Рядом с ним она лежала неподвижно. Он повернул голову — она смотрела в потолок широко открытыми глазами. В них не было пустоты. В них было… ничего. Не привычная Пустота, а чистое, шокированное отсутствие какой-либо мысли или эмоции. Как у человека, пережившего удар молнии.

— Элида? — хрипло позвал он.

Она медленно повернула к нему голову. Её губы были чуть приоткрыты. Она провела языком по нижней губе, будто пробуя незнакомый вкус.

— Странно, — прошептала она. Её голос был таким тихим, что он скорее угадал слово по движению губ. — Очень странно.

— Что? — он приподнялся на локте.

— Тихо, — в её глазах промелькнуло что-то вроде изумления. — Внутри. Тише, чем когда-либо. Даже после самых сильных чаёв. Голод… он не ушёл. Он просто… притих.

Она подняла руку, посмотрела на свои пальцы, потом положила ладонь себе на живот, ниже ребер.

— Здесь, — сказала она. — Тепло. Чужое тепло. Оно… осело. Как тяжёлый, тёплый камень. Он давит. Но… приятно. Это и есть… сытость?

Лоркан не знал, что ответить. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошённым, но не в её смысле. Он отдал часть своей животной жизни, и теперь в нём зияла дыра, но странным образом она не болела. Она просто была.

— Не знаю, — честно сказал он. — Для меня сытость — это когда не хочется есть. А для тебя?

— Для меня… — она задумалась, её взгляд снова ушёл в потолок. — Для меня это всегда было «когда не болит». А сейчас… не болит. И не хочется. Хочется… — она запнулась, искажая слово, — …лежать. Просто лежать. И чувствовать это чужое тепло внутри. Оно тяжёлое. Оно… настоящее.

Она повернулась на бок, лицом к нему. Её белые волосы растрепались, прилипли ко лбу и щекам. В полумраке она выглядела не древним чудовищем, а уставшей, очень уставшей женщиной.

— Ты цел? — спросила она неожиданно.

Он фыркнул — почти смех.

— Насколько это возможно после близости с Пустотой.

— Хорошо.

Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровнее, глубже.

Лоркан смотрел, как она засыпает. Или впадает в некое подобие сна. Её черты разгладились, напряжение ушло из уголков рта. Она выглядела… мирной —впервые за всё время, что он её знал.

И тут его накрыло — всепоглощающая усталость, но не физическая. Усталость от этой безумной игры, от этой борьбы, от этой невозможной близости. Он лёг рядом с ней на холодный пол, повернувшись к ней спиной, но чувствуя излучение того самого «чужого тепла», которое он в неё вложил. Оно было слабым, как отдалённый костёр, но оно было.

Он заснул, не ожидая снов. И снов не было. Только тёмная, бездонная яма забвения.

Проснулся он от холода. Пол вытягивал из него тепло с безжалостностью могилы. Он сел, потирая лицо. Рядом лежала Элида. Она уже не спала. Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела перед собой.

Услышав его движение, она повернула голову. Её глаза встретились с его. И в них не было ни вчерашнего шока, ни голода, но появилось осознание.

— Он вернулся, — тихо сказала она.

— Кто?

— Голод, — она положила руку себе на грудь. — Но теперь он… другой. Он помнит вкус сытости. И ему он… нравится.

Она встала, отряхнула своё платье, хотя оно было безупречно чистым.