Повар для Ведьмы Пустоты

Глава тринадцатая. Сытость с голодными глазами

Рецепт «Привыкания к яду»:

Возьмите один удачный эксперимент, давший неожиданный побочный эффект. Смешайте с буднями, настоянными на тягостном ожидании. Добавьте новый вид голода — целенаправленного, узнающего. Не солить. Не подслащивать. Оставить бродить в тёмном месте, пока не начнёт пузыриться и издавать запах неразрешённого напряжения.

Тишина, которая воцарилась после той ночи, была иного качества. Не мирной, а выжидающей, как затишье перед новым шквалом. Элида приходила на кухню, они сидели в своей комнатке. Но теперь её молчание было не созерцательным, а напряжённым. Она не смотрела в пространство. Она смотрела на него. И её взгляд был уже не пустым, не изучающим. Он был… нацеленным.

Она не просила новых блюд. Не спрашивала о снах. Она просто сидела, и этот её сосредоточенный, немой взгляд был тяжелее любого приказа. В нём читался вопрос, который она не решалась задать, и желание, которое она боялась назвать. «Повторится ли это?» — кричало каждое мгновение её присутствия.

Лоркан чувствовал это давление. Его собственная ярость, его циничный вызов куда-то испарились, сменившись сложной, тяжёлой смесью: остатки страха, ответственность за то, что он разбудил в ней этот новый, специфический голод, и что-то вроде привычки. Привычки к её присутствию. Привычки к этой странной, извращённой близости. И странное чувство власти — ведь теперь это он был тем, кто мог дать или не дать то, чего она хочет. Но эта власть была отравленной, потому что желание её было не абстрактным, а самым что ни на есть конкретным. И направленным на него.

Прошла неделя. Напряжение достигло предела.

— Ты боишься меня, — наконец сказала Элида.

— Нет, — ответил он, и это была правда.

Он боялся не её. Он боялся того, что между ними происходило.

— Врёшь, — она не отводила взгляда. — Я чувствую. Это не прежний страх. Он… тоньше. Острее. Ты боишься… повторить.

— А ты? Ты боишься просить?

Она отвела глаза, впервые за много дней. Её пальцы сжали складки платья.

— Я не умею просить, — прошептала она. — Я умею только брать. Или… терпеть голод. Но этот… этот новый голод, он не даёт терпеть. Он ноет. Постоянно. Напоминая о… о том тепле. О тяжести. О тишине внутри. Он требует не «чего-то». Он требует…. Это… невыносимо.

Она подняла на него взгляд — настоящая, нескрываемая мука. Мука существа, которое тысячелетиями знало только одну боль — боль пустоты, а теперь узнало другую — боль желания, у которого есть имя и форма.

— Что с нами происходит, Лоркан? — спросила она с детской, испуганной прямотой.

Он встал. Подошёл к окну, которого почти не было, — узкой бойнице, затянутой туманом.

— Мы отравляем друг друга, — сказал он в стекло. — Ты — своей пустотой, которая хочет всё заполнить. Я — своей человечностью, которая не может не хотеть. И теперь… наши яды смешались. И мы не знаем, получилось ли в итоге противоядие или просто новый, более изощрённый яд.

Он обернулся к ней.

— Ты хочешь повтора. Но что, если второй раз будет не таким? Что, если твой голод, наученный, станет жаднее? Что, если он не остановится и съест меня по-настоящему?

Элида медленно поднялась.

— Я не знаю. Но я… не могу продолжать вот так. Это хуже, чем прежний голод. Этот… имеет твоё лицо.

Она сделала шаг к нему. Потом ещё один.

— Позволь мне отравить тебя.

Он не ответил. Он просто протянул руку и коснулся её щеки — её кожа была холодной, как всегда, но когда он провёл большим пальцем по её скуле, то почувствовал под ней лёгкую, почти неощутимую дрожь.

Она закрыла глаза, прижалась щекой к его ладони. Это был нежный, почти невероятный жест для неё. Жест доверия. Жест просьбы.

— Хорошо, — прошептал он. — Но не здесь. Не на полу, как звери.

Он взял её за руку — её пальцы сомкнулись вокруг его с такой силой, будто она тонула, — и повёл её не на кухню, не в комнатку для тишины, а вверх, по винтовой лестнице. К её покоям. К той самой запретной двери.

Она не сопротивлялась. Шла за ним, дыша быстро и неровно.

Дверь открылась бесшумно. Комната за ней была почти пустой — большая кровать с балдахином из тёмного, тяжёлого полога. Кресло у камина, в котором не тлело огня. Окно, выходящее в ту же вечную мглу. Всё было безупречно чисто и смертельно холодно. Здесь не жили. Здесь хранились.

Он обернулся к ней, всё ещё держа её за руку.

— Здесь.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

На этот раз не было ярости, не было борьбы. Был медленный, неумолимый процесс исследования. Она позволяла ему вести, следовала за его прикосновениями с сосредоточенным вниманием, как будто заново открывая карту своего тела через его пальцы. А он открывал её — не как любовник, а как первооткрыватель затерянного, замёрзшего континента. Каждый сантиметр её кожи был историей холода, каждый мускул хранил память о вечном напряжении. Он согревал её своим дыханием, своими губами, и ощущал, как лёд становится… пластичным. Податливым.

Когда она наконец притянула к себе, в её движениях уже не было отчаянной хватки. Была уверенность. Уверенность голода, который знает, где его пища. И снова её холод поглощал его жар, но на этот раз это поглощение стало диалогом. Медленным, безмолвным обменом. Он отдавал тепло, жизнь, грубую реальность плоти. Она принимала, и в ответ отдавала не пустоту, а странную, ледяную нежность — отсутствие боли, глубокий, бездонный покой, в котором можно было утонуть.

Элида вздохнула. Долгим, глубоким, почти благодарным вздохом. И прижала его к себе так крепко, словно боялась, что это ощущение — это сытость, это покой — ускользнёт.

Они лежали в её огромной, холодной кровати. Он чувствовал, как её тело постепенно возвращается к своему обычному, ледяному состоянию, но в нём оставалась смутная, призрачная память о его тепле. Словно отпечаток на снегу.