Повар для Ведьмы Пустоты

Глава пятнадцатая. Сеятель в пустошах

Рецепт «Тщетного упрямства»:

Возьмите горсть семян, забытых временем. Смешайте с горстью мёртвой земли, не помнящей дождя. Добавьте щедрую порцию человеческого упрямства и одну каплю отражённого внимания со стороны вечности. Посейте в тени, где не бывает солнца. Не ждать всходов. Ждать — процесса.

Семена нашлись в той же кладовой, в маленьких холщовых мешочках, завязанных серебряными шнурками. На них были вышиты названия, стёршиеся от времени. Лоркан развязал один. Внутри лежали крошечные, сморщенные зёрнышки, больше похожие на чёрную пыль. Он тряхнул мешочек над ладонью —ни запаха, ни жизни. Может, им было сто лет. Может, тысяча.

Элида наблюдала за его раскопками, стоя в дверях кладовой. Её выражение было скептическим, но не насмешливым. Скорее… заинтересованно-пессимистичным.

— Они мёртвые.

— Всё относительно, — буркнул он, высыпая зёрнышки обратно. — Ты тоже казалась мёртвой. А потом съела яблоко.

— Яблоко было уже плодом, — возразила она, но в её тоне не было прежней ледяной уверенности. — Эти же…

— Значит, дадим им шанс.

Он взял лопатку в углу, — она была больше похожа на ритуальный ковшик, и отправился в окаменевший дворик. Элида последовала за ним, как тень, сохраняя дистанцию, но не выпуская его из поля зрения. Её внимание было тяжёлым и физическим, будто она пыталась понять алхимию этого безнадёжного занятия.

Лоркан встал на колени перед той самой грядой, где когда-то нашёл лишайник. Земля была не землёй, а серой, спекшейся пылью, холодной и безжизненной. Он ткнул в неё лопаткой — металл звякнул о камень. Лоркан вздохнул, но не сдался. Начал рыхлить верхний слой, разбивать комья, пока под ним не показался чуть более тёмный, влажный пласт. Откуда здесь взялась влага — было загадкой. Может, конденсат от вечного тумана. Может, слёзы самой башни.

Он сделал неглубокие бороздки пальцами. Насыпал в бороздки зёрнышки из мешочка, стараясь распределить их равномерно, как когда-то распределял специи на тесте. Потом аккуратно присыпал их той же землёй и слегка придавил ладонями. Шалость была завершена. Абсолютно бессмысленная шалость.

Он поднял голову: Элида стояла над ним, заслонив своим силуэтом блёклый свет.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь — ждать.

— Ждать чего? Чуда?

— Нет, — он отряхнул руки, встал. Земля прилипла к коленям. — Ждать — это и есть процесс. Ты поливаешь, ухаживаешь, проверяешь. Даже если ничего не всходит, ты всё равно делаешь это. Это… придаёт смысл дню.

— Смысл, — повторила она, кивая, как будто поняла. — Как порядок. Но… живой порядок.

— Да. Тот, что требует участия.

Она наклонилась, тронула пальцем место, где он закопал семена.

— Они не чувствуют тебя, — сказала она. — Как они могут откликнуться?

— Они откликнутся не на меня, — усмехнулся он. — Они откликнутся на условия. На влагу. На время. На… возможность.

Она выпрямилась, посмотрела на него — в её глазах промелькнуло что-то острое, почти больное.

— А мы? Мы откликнулись на условия? Или создали новые?

— И то, и другое, — кивнул он, поворачиваясь к выходу из дворика. — И теперь нам надо их поливать. И себя заодно.

Дни обрели тот самый ритм. Утром — их молчаливое, — уже не такое напряжённое, совместное пробуждение. Потом — завтрак. Что-то простое: ещё одно яблоко, лепёшки, которые он научился немного оживлять, подогревая на настоящем, добытом с боем огне и смазывая каплей редкого мёда, найденного в кладовой. Потом он шёл во двор. Проверял землю. Иногда приносил воду в кувшине и аккуратно поливал бороздки, стараясь не размыть их.

И она приходила. Стояла в стороне и смотрела. Сначала молча. Потом начала задавать вопросы: Почему именно столько воды? Почему землю нужно рыхлить? Они что, спят там, внизу? А если придут заморозки?

Он не стал говорить, что в этой башне вечные заморозки.

Её вопросы были детскими и гениальными одновременно. Они выдавали полное, абсолютное непонимание базовых процессов жизни, но при этом — жадное любопытство к ним. Он отвечал просто, как мог. И видел, как она впитывает эти знания, как некогда впитывала вкус его страха или тепла его тела.

Однажды, через неделю его садоводства, он, как обычно, склонился над грядкой, ища хоть намёк на зелень — ничего. Только серая, мёртвая корка. Он вздохнул, уже готовый смириться с провалом, как почувствовал её присутствие прямо за спиной — ближе, чем обычно.

— Дай мне.

Он обернулся. Она стояла, протянув руку к лейке.

— Что?

— Дай мне полить, — повторила она, чуть смущаясь.

Лоркан молча протянул ей лейку — простой глиняный сосуд с длинным носиком. Она взяла его неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Подошла к грядке, замерла, словно вычисляя траекторию.

— Не нужно много, — тихо сказал он. — Просто чтобы земля стала тёмной.

Она кивнула. Наклонилась. И начала лить воду. Её движения были резкими, неотёсанными, струя била слишком сильно, размывая землю. Она увидела это и испуганно посмотрела на него.

— Медленнее, — сказал он, не двигаясь с места. — Не управляй. Дай течь.

Элида сжала губы, снова наклонила лейку. На этот раз вода полилась тонкой, ровной струйкой.

Она водила носиком вдоль бороздки, её брови были сдвинуты. В этот миг она была не Ведьмой Пустоты. Она была просто женщиной, поливающей грядку. Неумело. Старательно. Лоркан не мог отвести от неё глаз.

Когда она закончила и поставила лейку на землю, в её взгляде вновь что-то изменилось. Элида посмотрела на свои руки, на мокрую землю, на него.

— Ничего не изменилось.

— Изменилось, — возразил он. — Ты полила их. Это уже изменение.