Повар для Ведьмы Пустоты

Глава восемнадцатая. Имя для безликого

Росток стал центром их вселенной. Всё вращалось вокруг него: их тихие утра, их размеренные дни, их разговоры, которые теперь велись не о страхе или голоде, а о влажности почвы, о достаточности света, о мифических «вредителях», которых в башне отродясь не водилось, но которых Элида опасалась с суеверной серьёзностью.

Она приходила во двор по несколько раз в день просто чтобы посмотреть. Проверить. Убедиться, что тот маленький зелёный маяк ещё на месте. И каждый раз, возвращаясь, она делала устный отчёт Лоркану, как генерал, докладывающий о состоянии стратегически важного объекта:

«Стоит. Листики раскрылись ещё на миллиметр».

«Ночью, кажется, подморозило, но он не почернел».

«Кажется, он наклоняется к свету. Нужно ли его повернуть?»

Лоркан отвечал с подобающей серьёзностью, скрывая улыбку. Видеть Ведьму Пустоты, озабоченную наклоном стебелька, оказалось невероятно и бесконечно трогательно.

Однажды за завтраком, — они теперь ели вместе, и Элида даже пыталась солить свою лепёшку, ориентируясь на его реакцию, она спросила:

— А что это будет? Когда вырастет?

Лоркан пожал плечами.

— По семенам не очень понятно. Возможно, травка. Возможно, цветок.

— Цветок, — повторила она, пробуя это слово. — Он будет пахнуть?

— Должен. Если это он.

— А если травка? Травка тоже пахнет?

— Когда её мнешь — да. Свежестью. Или горечью. Смотря какая.

Она задумалась, размазывая мёд по лепёшке.

— У него нет имени, — сказала она вдруг.

— У кого?

— У ростка. У всего есть имена. У тебя. У меня. У башни. Даже у твоего ножа, кажется, есть имя. «Превосходное лезвие» или что-то в этом роде.

— Это не имя, это описание, — улыбнулся Лоркан. — И зачем ростку имя? Он же не откликнется.

— Не для него, а для нас, — возразила она с неожиданной прямотой. — Чтобы было о чём говорить. «Росток» — это как «голод». А если у него будет имя, он станет… нашим.

Лоркан кивнул.

— Хорошо. Как его назовём?

— Я не знаю, — она нахмурилась, явно восприняв задачу как вызов. — Я никогда не давала имён. Как назвать что-то, что… начинает?

— «Начинатель»? — пошутил он.

Она посмотрела на него строго.

— Это не смешно. Это важно.

— Прости, — сдался он. — Давай подумаем: он зелёный, маленький, упрямый… Как насчёт… Упрямец?

— Слишком… мужское, — Элида поморщилась. — И грубое.

— Нежная Надежда?

— Чересчур пахнет человеческой сентиментальностью.

— А что не пахнет? — он развёл руками.

— Он пахнет… возможностью, — сказала она после паузы. — Чистой, неиспорченной возможностью. Как чистый лист. Но зелёный.

— «Зелёный Лист»? Буквально, но честно.

Она покачала головой.

— Нет. Нужно что-то... — её взгляд стал отсутствующим. — Ты помнишь, когда я попросила у тебя первый раз… «то, о чём тоскуют»?

— Как же забыть.

— А потом была «украденная вишня». Потом… лишайник. Потом… тишина на двоих. — Она перечисляла, как этапы какого-то пути. — Все эти вещи… они были о нас. А этот росток… Он просто есть. Благодаря нам, но не про нас. Его имя должно быть… нейтральным, но живым.

Она встала, подошла к окну, задумчиво глядя в туман.

— Вердигрис, — произнесла она вдруг.

— Что?

— Зелёная патина на меди. Цвет времени, окислившего металл. Цвет чего-то древнего, что всё ещё меняется и приобретает новый оттенок. Он не ярко-зелёный. Он… выстраданный. Как этот росток. Он пророс не из свежей почвы, а из праха веков.

Лоркан слушал, поражённый. Это было не просто имя. Это была невероятно точная поэзия.

— Вердигрис, — повторил он. Странно, сложно, но подходяще. — А как обращаться? «Эй, Вердигрис, как поживаешь?»

Она обернулась, и на её лице впервые появилось нечто, что он мог с уверенностью назвать лукавством — едва уловимая искорка в глубине глаз.

— Мы будем обращаться с уважением, — сказала она с напускной строгостью. — «Господин Вердигрис, позвольте полить вас». Или «Господин Вердигрис, вы сегодня великолепно выглядите».

Лоркан фыркнул, не сдержавшись. И тут случилось нечто невероятное.

Элида услышала его смех. Увидела его улыбку. И её собственные губы, всегда напряжённые и прямые, дрогнули. Уголки рта поползли вверх, сначала неуверенно, потом чуть смелее. Не получилось улыбки. Получилась гримаса, странная, неловкая, но совершенно искренняя попытка повторить его выражение. Она выглядела при этом так, будто пробует на вкус незнакомый, очень кислый фрукт.

Звук, который издала Элида, нельзя было назвать смехом. Это было что-то вроде короткого, хриплого выдоха, почти покашливания. Но в нём была радость. Смущённая, неумелая, но радость.

Потом она снова стала серьёзной, как будто испугавшись собственной дерзости. Но в её глазах ещё долго мерцали отблески того, что только что произошло.

— Тогда решено, — сказала она, возвращаясь за стол, но уже не с прежней царственной осанкой, а как-то более… мягко. — Вердигрис.