Повар для Ведьмы Пустоты

Глава девятнадцатая. Урок анатомии для неживой

Рецепт «Познания через прикосновение»:

Возьмите одно выстраданное перемирие и добавьте к нему внезапную, острую тревогу. Смешайте с дрожью в пальцах и тихим, беззвучным ужасом в глазах. Не тушить. Не отвлекать. Дать пройти через все стадии — от ледяного оцепенения до первых неуклюжих попыток нежности. На выходе получится не исцеление, но понимание цены чужой боли.

Вердигрис рос. Медленно, мучительно, но рос. Его стебелёк окреп, листья стали чуть больше, обрели более насыщенный, хотя всё ещё болезненный оттенок зелени. Он стал точкой отсчёта, живым календарём в мире, где время текло бесформенной лентой.

Но однажды утром, когда Элида, как обычно, отправилась во двор с кувшином воды, её крик пронзил каменную тишину башни. Это был звук чистой паники. Звук, который Лоркан никогда от неё не слышал.

Он сорвался с места, вбежал во двор и замер. Элида стояла на коленях перед грядкой. Её руки были вытянуты вперёд, но не касались земли. Они дрожали. А её взгляд… её взгляд был полон такого отчаяния, что у Лоркана всё похолодело внутри.

— Посмотри, — прошептала она, не в силах вымолвить больше.

Он подошёл, опустился рядом и увидел на одном из листиков Вердигриса, на самой его нежной, полупрозрачной части, была дырка. Крошечная, неровная, будто кто-то выщипнул кусочек живой плоти. Вокруг неё ткань листа потемнела и сморщилась.

— Он умирает, — сказала Элида голосом, в котором не было ничего от Ведьмы. — Я… я недосмотрела.

Лоркан осторожно прикоснулся пальцем к краю дырочки. Лист дрогнул.

— Может, просто болезнь от сырости. Или… — он осмотрелся. В углу дворика, под развалившимся горшком, он увидел едва заметное движение — серый, невзрачный слизень, размером с ноготь. Он указал на него. — Вот, возможно, твой вредитель.

Элида повернула голову. Её взгляд, упавший на слизня, тут же вспыхнул чёрной яростью.

— Нет! — резко сказал он, хватая её за руку. — Не надо. Ты его испепелишь, а заодно и Вердигриса, и половину башни.

— Он причиняет боль! — прошипела она. — Он ест его! Он… калечит!

— Так устроена жизнь, Элида! — он не отпускал её руку, заставляя смотреть на себя, а не на слизня. — Одно ест другое, чтобы выжить. Ты же сама… — он запнулся, но было поздно.

Она замерла. Ярость в её глазах сменилась шоком, а затем — леденящим пониманием.

— Как я, — её рука обвисла в его захвате. — Я тоже ем. Калечу. Чтобы выжить.

Она отдернула руку, встала. Отвернулась, но её плечи были напряжены, а спина выгнута, будто от удара.

— Я не хочу, чтобы он испытывал то, что испытывала я, — прошептала она в пространство. — Боль от того, что тебя разъедают изнутри.

Лоркан поднялся. Он подошёл к слизню, аккуратно поддел его палочкой и отнёс подальше, за пределы дворика. Потом вернулся к ней.

— Он не чувствует так, как ты. Дырочка — это не трагедия. Это… естественный ход вещей. Рана. Он или заживит её, или вырастит новый лист. Такова жизнь.

Элида медленно обернулась.

— Я думала… я думала, что даю ему жизнь. А на самом деле я втянула его в ту же игру.

—Ты дала ему шанс, — поправил он. — Борьба — это и есть жизнь. Без неё есть только… — он махнул рукой, указывая на башню, на туман, на её собственную сущность, — …это.

Она подошла к Вердигрису, снова опустилась на колени. На этот раз её движения были не трепетными, а… скорбными. Она протянула палец, но не к дырочке, а к самому стеблю, к месту, где зелёная жизнь уходила в серую землю.

— Прости, — прошептала она растению. — Я не хотела, чтобы ты узнал боль.

Она сидела так долго, почти не дыша. Лоркан не мешал ей. Он понимал, что происходит не просто переживание за росток. Это был её личный кризис. Осознание того, что её попытка создать нечто «чистое» и «живое» в своей пустоте обречена на ту же грязную, болезненную механику существования, от которой она сама страдала.

Наконец она поднялась. Её лицо было спокойным, но в глубине глаз горела решимость иного рода.

— Что нужно делать? — спросила она деловым тоном. — Чтобы помочь ему залечить рану.

— Ничего особенного. Продолжать ухаживать. Следить, чтобы гниль не пошла. Можешь, присыпать ранку золой, если она начнёт чернеть.

— Хорошо, — кивнула она. — Я буду следить. Каждый час.

И она стала следить. С маниакальным, почти болезненным вниманием. Она приносила золу от их маленького очага, осторожно припудривала ею края дырочки. Она измеряла лист глазами, ища малейшие изменения. Она даже пыталась «заговаривать» его — не магией, а тихими, бессвязными словами, больше похожими на молитву или на извинение: «Держись. Расти. Забудь о боли. Я здесь».

Лоркан наблюдал за этим. Ему было жутко видеть такое сосредоточенное отчаяние, но было в этом и что-то невероятно трогательное: она, сама будучи воплощённой раной, училась ухаживать за другой, крошечной раной.

Прошло несколько дней. Дырочка не увеличивалась. Края её подсохли, покрылись тонкой плёнкой. Лист не отмер. Вердигрис стоял, чуть склонившись, но живой.

Однажды вечером, когда они сидели на кухне, Элида неожиданно сказала:

— Я думала, что давая жизнь, ты даёшь только свет, тепло и рост. Но вместе с жизнью ты неизбежно даёшь и уязвимость, и боль.

—Да, — кивнул Лоркан. — Даже у лишайника на камне есть уязвимость — его могут соскоблить, высушить.

— Значит, когда я тянула из тебя страх, злость, тепло… я тоже причиняла тебе боль, — сказала она не как вопрос, а как итог долгого размышления. — Не просто брала, а калечила.

Он помолчал.

— Да. Но я был согласен. В каком-то смысле. Как Вердигрис «согласен» быть съеденным слизнем, потому что у него нет выбора. У меня он был. Я мог отказаться и умереть.

— Но ты выбрал боль, — прошептала она. — Чтобы дать мне… что?

— Чтобы дать тебе шанс, — сказал он просто. — Как ты дала шанс Вердигрису. Не гарантию. Не спасение. Просто шанс на что-то иное.