⌘ Повар-попаданка. (не) любимая жена дракона ⌘

Глава 1.2

— Бумаги? — мой голос все еще кажется странным, он неожиданно дрожит, но в нем уже проскальзывает свойственный мне металл. — О чем вы говорите вообще? Я не знаю ни про какие бумаги. Я не знаю, кто вы. И я хочу есть!

Я обтираю влажные ладони, но… вместо привычного поварского кителя с передником они нащупывают рваную ночную рубашку, насквозь пропитавшуюся сыростью.

— Ты только посмотри, милый! — Сабина заливается мерзким, дребезжащим смешком, прижимаясь к руке Эрхарда, как липкий банный лист. — Теперь она делает вид, что не узнает собственного мужа! Это что-то новенькое, Линель.

Мужа?

У меня внутри все обрывается, а потом вспыхивает ледяной злостью.

Мужа.

У меня был только один муж.

Костя, мерзавец, который сначала клялся в вечной любви, а потом притащил в нашу же постель какую-то вертихвостку-студентку. Который, когда я, раздавленная, подала на развод, пытался через суд отжать наш с подругой ресторанчик!

Тот самый, в успех которого он никогда не верил, называл это никому ненужными "бабскими глупостями" и требовал все бросить и варить борщ, пока я вкладывала в дело, которым горела, свои кровно заработанные деньги!

Вот только когда эти "бабские глупости" стали приносить деньги и окружающее уважение, Костя превратился в ревнивого, мелочного тирана, заявившего, что после развода мое дело должно принадлежать ему!

У меня аж зубы сводит от воспоминаний.

Я этого козла еле вышвырнула из своей жизни, он мне столько крови выпил, что хватило бы на десятерых.

И с тех пор — все. Табу.

Никаких серьезных отношений, не говоря уже о браке.

И теперь эта накрашенная девка говорит, что вот эта ледяная скала — мой муж?

— Да вы что, сбрендили?! — вырывается у меня.

Я, должно быть, говорю это слишком громко.

Или, может, в моем взгляде слишком много моего привычного сорока семилетнего вызова, а не страха запуганной «Линель», кем они меня считают.

Так или иначе, но это, похоже, окончательно выводит Эрхарда из себя.

Он молниеносно оказывается рядом.

Я не успеваю даже пискнуть.

Огромная, горячая рука хватает меня за горло.

Пальцы не сжимаются — пока, — твердая ладонь просто держит меня, запрокидывая голову и заставляя приподняться на на цыпочки. После чего, он впечатывает меня затылком в сырой камень.

Дыхание перехватывает. Я вцепляюсь ногтями в его запястье — бесполезно, все равно что царапать гранит.

Факел бросает блики на его лицо, и я вижу, как в глубине его грозовых глаз вспыхивает что-то по-настоящему страшное.

— Ты выбрала не лучшую идею испытывать мое терпение, — рычит он, и от этого низкого звука, кажется, вибрируют камни. Его лицо близко. Слишком близко. Я чувствую исходящий от него морозный запах, запах опасности и власти. — Ты сама же делаешь себе только хуже.

У меня внутри все переворачивается.

Он не мой бывший, который мог только вопить и подавать иски в суд.

Угрозы этого Эрхарда настоящие.

— Подпиши бумаги. И все кончится, — повторяет он, и его большой палец чуть давит на середину шеи.

Я чувствую, что его слова «все кончится» — это не про развод. Это про мою жизнь.

— Я. Не. Знаю. О чем. Вы. Говорите. — хриплю я, выдавливая слова сквозь стальные пальцы. — Я не Линель!

— Эрхард, милый, не испачкай руки об эту дрянь! — тянет сзади Сабина, и в ее голосе слышится откровенное нетерпение. — Она просто тянет время! Может, ей напомнить, что если она не подпишет Дарственную сегодня, то завтра ей будет гораздо, гораздо больнее?

Глаза Эдргарда темнеют.

Он не смотрит на Сабину.

Он смотрит только на меня.

И его пальцы начинают сжиматься.

Медленно. Неотвратимо.

— Последний раз. Подписывай.

— Подожди, Эрхард... — вдруг тянет Сабина откуда-то со стороны, и в ее голосе звенят новые, задумчивые нотки. — А что, если она не притворяется? Что, если она и правда свихнулась от голода?

Хватка на моем горле ослабевает.

Ненамного, но ровно настолько, чтобы я смогла судорожно, рвано вдохнуть.

Сладкий, сырой воздух обжигает легкие.

Эрхард замирает. Я вижу, как в его грозовых глазах мелькает тень.

Он обдумывает эту дикую мысль.

— Ты же понимаешь, что это значит, — его голос становится глуше. Он явно обращается не ко мне, а к Сабине.

Что? Что это значит? Явно же ничего хорошего.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток.

На вульгарном лице Сабины расцветает такая хищная, такая радостная улыбка, что мне становится жутко.

— О, да, милый, — мурлычет она, подходя ближе и обвивая его свободную руку. — Это значит, что остается только один вариант. Тот самый, который я предлагала тебе еще в первый же день после вашей... свадьбы.

Эрхард смотрит на меня.

Его пальцы, только что бывшие стальной удавкой, вдруг разжимаются.

Но он не отпускает меня. Его рука ложится мне на щеку. Ту самую, по которой он ударил.

Я замираю.

Его пальцы грубые, но прикосновение на удивление... почти нежное. Он медленно проводит большим пальцем по моей скуле, стирая то ли грязь, то ли слезу, о которой я и не подозревала.

От этого контраста — ледяной ярости в его глазах и этого странного, чувственного поглаживания — по спине бегут мурашки.

— Видят боги, Линель, — его голос снова тихий, рокочущий бархат, от которого становится еще страшнее. — Я хотел избежать этого. Дать тебе легкий выход. Но ты сама меня вынудила.

И в следующую секунду — резкий, безжалостный толчок в грудь.

Я не ждала этого. Это слабое, истощенное тело просто не слушается.

Я лечу спиной вперед, как сломанная кукла, и приземляюсь на каменный пол с глухим, болезненным стуком.

Боль отдается в каждой косточке.

— Уходим, — бросает он Сабине.

Я слышу их шаги. Слышу как хихикает Сабина.

А потом раздается лязг металла. Я поднимаю голову и вижу, как перед моим лицом с оглушительным скрежетом захлопывается массивная решетка.