⌘ Повар-попаданка. (не) любимая жена дракона ⌘

Глава 15

Там, в лощине, неподалеку от ворот, разбит огромный военный лагерь. Над ним реют знамена с черным драконом.

А главная дорога, которая ведет к воротам Авагарда превратилась в одну огромную пробку. Бесконечную, неподвижную очередь из телег, повозок, всадников и просто пеших людей…

И все это стоит намертво.

Но самое страшное другое. Среди этой толпы, у самых ворот, где-то в центре хаоса…

…Я вижу его.

Эрхард.

В чёрном, как ночь, плаще, в своем черном военном кителе с серебряной вышивкой дракона на груди. Солнце бьёт ему в спину, и от этого его силуэт кажется ещё больше, ещё страшнее, почти нереальным.

Он скрестил руки, стоит неподвижно, как статуя, но я чувствую его взгляд даже отсюда: тяжёлый, ледяной, прорезающий насквозь.

На миг мне кажется, что наши взгляды пересекаются, что он меня замечает.

Дыхание резко перехватывает, я ныряю за край повозки.

Внутри всё стягивается в один тугой комок тревоги и… чего-то ещё, чего-то ужасного. Это как удар тока: от него хочется бежать, но ноги будто прирастают к земле.

Голос в голове орёт: «Прячься!», а тело дрожит мелкой дрожью.

Я чувствую, как ладони становятся влажными, как сердце колотится так, что, кажется, он его сейчас услышит.

— Герман, — хриплю я, — есть другой способ попасть в город?

— Есть, — Герман качает головой. — Южные ворота. Но туда крюк — пара часов. И кто его знает, что там творится. А отсюда до Гильдии — рукой подать.

На секунду я хочу ответить, что я готова на любой крюк, лишь бы оказаться подальше от него, что главное — чтобы там не было Эрхарда.

А потом понимаю: Герман прав. Какие еще пара часов, когда у меня каждая минута на вес золота?

Отчаяние подкатывает к горлу, но я зажмуриваюсь, пытаясь собраться.

Нет. Я не позволю Эрхарду меня сломать.

Я смотрю на очередь.

Она огромная, движется еле-еле. Досматривают каждую повозку, каждую карету. Люди Эрхарда заглядывают в мешки, поднимают крышки бочек, заставляют женщин снимать платки.

Выход только один.

Решение приходит внезапно, острое и безрассудное.

Я спрыгиваю с повозки так резко, что колени подгибаются, и чуть не падаю в дорожную пыль. Ноги всё ещё ватные, но я заставляю их стоять.

— Спасибо, Герман, — говорю я, оборачиваясь. Я говорю это твердо, даже весело, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Дальше я сама.

На мгновение я замираю, заглядывая в грязную лужу у колеса. Вижу своё отражение: шрам на месте, яркий, уродливый, идеальный.

Пока заклинание Ясной держится.

“Прошу, пусть оно продержится еще немного…”

— Удачи, девка, — доносится сзади хриплый голос Германа.

Я благодарно киваю ему, вдыхаю поглубже — пахнет пылью, свежим хлебом из города и чем-то сладким, как карамель. И иду прямо к воротам. В лоб, через всю очередь.

Сначала никто не замечает. А потом начинается.

— Эй, рожа! Куда прёшь? — доносится из толпы.

— Стой в очереди как все!

— Видали, такая же наглая, как и уродливая!

Голоса сливаются в злой, недовольный гул.

По спине бегут мурашки. На меня накатывает до боли знакомое чувство когда я недавно была в поликлинике и мне нужно было срочно отнести заключение терапевту, которая сама сказала что можно зайти без очереди.

Я тогда тоже пробиралась вперед, сквозь толпу, чувствуя на себе осуждающие, злые взгляды, слыша в спину: «А ничего, что мы здесь все по записи?! Всем надо побыстрее!».

Внутри все сжималось от неловкости, хотя я знала, что не делаю ничего постыдного.

И сейчас то же самое. Жаркая волна неудобства подкатывает к щекам, но я глотаю ее.

На это у меня сейчас просто нет времени. Я не могу позволить этим людям, их злости, их непониманию остановить меня.

Поэтому, я продолжаю идти, протискиваясь в узкие проходы между повозками.

— Прошу прощения! — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал тихо, но убедительно. — Мне очень срочно! Вопрос жизни и смерти!

Но стоит мне поравняться с внушительной каретой, окованной серебром и бархатом, которая стоит во главе очереди, как ее дверца тут же распахивается.

Из нее высовывается мужчина. Молодой, лет тридцати, холеный, с надменным лицом и прилизанными светлыми волосами, которые кажутся чересчур напомаженными. На нем шелковый, расшитый золотом камзол.

Мужчина выглядит так, будто брезгует даже дышать одним со мной воздухом.

— Срочно, говоришь? — его голос, тягучий, высокомерный, полный презрения. — Думаешь, ты хитрее всех? Думаешь, с таким то лицом имеешь право лезть вперёд?!

— Мне правда надо! — я делаю шаг в сторону, пытаясь протиснуться мимо него. — Мне к лекарю! — выдумаю я на ходу, — У меня тяжелая ситуация!

— Нет, ты посмотри на неё, — обращается аристократ к своему лакею, кивая на меня. — Эта шваль решила, что её грязные дела важнее наших.

Он делает шаг вперёд, перекрывая мне дорогу и больно тычет хлыстом мне в грудь.

— Пошла прочь отсюда! У меня назначена встреча с бургомистром! По сравнению с ней ни твоя жизнь, ни уж твоя смерть ничего не стоит!

Я стискиваю зубы. Как же меня бесит его тон.

Он напоминает мне моего бывшего мужа Костю — та же надменность, только в другой одежде.

— Вы не понимаете, — говорю я, снова пытаясь обойти его. — У меня просто нет времени ждать!

— Ах, ты еще и споришь?! — Его лицо искажается от ярости. Для него мое сопротивление — личное оскорбление.

Он внезапно выставляет ногу и грубо, со всей силы, толкает меня в плечо.

— Знай свое место, чернь!

Слабое тело Линель, измученное голодом и погоней, не выдерживает толчка.

Я лечу назад, теряя равновесие, и падаю в грязную дорожную жижу. Холодная, утренняя слякоть заливает мне руки, платье.

Толпа разражается хохотом. Презрительным, громким.

— Да, там ей самое место!

Я сижу в грязи. У меня в глазах — слезы жгучего унижения. Я чувствую, как рвется грубая ткань моего платья на плече. Я готова закричать от бессилия.