Поваренная книга ненаписанных писем

Глава 8. Чай

Шум начался на рассвете. Не резкий, не тревожный — глухой, тягучий, как будто сама земля заскрипела под тяжестью надвигающегося дня. Я проснулась от этого звука — скрежет, пауза, тяжелый удар, снова скрежет.

Вышла в коридор. Звук шел из комнаты Бабки.

Дверь была приоткрыта. В щель было видно, как она, стоя на табуретке, двигает что-то тяжелое на верхней антресоли. Пыль клубилась в полосе утреннего света из окна, медленно вращаясь, как песок в часах.

— Баб? — тихо позвала я.

Она обернулась, спускаясь. Лицо было спокойным, сосредоточенным. На ней был старый, выцветший халат и платок, повязанный на манер уборщицы.

— Проснулась. Помоги, — сказала она без предисловий. — Держи.

Она протянула мне большую картонную коробку, затянутую сверху паутиной и слоем пыли, похожей на серый бархат. Коробка была легкой, но неповоротливой.

— Отнеси на кухню, поставь на стол. Осторожно, не тряси.

Я отнесла. Коробка пахла затхлостью, нафталином и чем-то еще — сладковатым, как засохшие яблоки.

Вернувшись, увидела, что она сняла со шкафа еще одну вещь — не коробку, а продолговатый деревянный футляр, похожий на ящик для инструментов. Он был отполирован руками до гладкости, но на крышке проступали белые разводы — следы какой-то пролитой жидкости, въевшейся в дерево на десятилетия.

Мы молча перенесли и его. На кухне, на столе, эти два предмета из прошлого выглядели инородными телами. Вокруг все дышало текущим бытом: немытая с вечера сковорода, пачка чая, капли на кране. А эти коробки были как капсулы, выброшенные на берег из другого времени.

Бабка вытерла руки о фартук, который накинула поверх халата, и села. Не перед коробкой, а рядом, как будто давая себе и мне время привыкнуть к их присутствию.

— Сегодня будем разбирать, — сказала она просто. — Не варить, не солить. Разбирать. Пора.

Она потянула к себе деревянный футляр, отщелкнула две тугие латунные застежки. Звук был четким, металлическим, неожиданно громким в утренней тишине.

Внутри, на выцветшем бархатном ложементе, лежал сервиз. Не парадный, на двенадцать персон, а скромный, на четверых. Фарфор был тонким, почти прозрачным, с едва заметным золотым ободком по краю. Чашки, блюдца, маленький сливочник, сахарница с отбитой, но аккуратно приклеенной ручкой. И чайник. Маленький, округлый, с коротким носиком, похожим на птичий клюв.

— Фарфор немецкий, — сказала Бабка, не дотрагиваясь. — До войны. Его моя тетя, сестра отца, из Германии привезла. В тридцать шестом. Она там училась. — Она провела пальцем по воздуху над чашкой, не касаясь. — Пользовались им редко. По большим праздникам. А после войны… после войны и вовсе убрали. Не потому что жалко. Неудобно было.

— Почему? — спросила я.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была не укоризна, а легкое удивление, что я не понимаю очевидного.

— В сорок шестом, когда отца не стало, мама поставила этот сервиз на стол. Хотела, наверное, красотой какой-то воспоминание прикрыть. Или просто потому, что хороший фарфор — для хороших людей. И вот сидим мы — она, я, Ленка маленькая. Пьем чай из этих чашек. А за стеной, в соседней комнате, плачет наша соседка, тетя Шура. У нее муж и два сына под Сталинградом остались. И она плачет. Тихо, в подушку, но слышно. И мы сидим, и пьем из этого тонкого, звонкого фарфора, и он вдруг становится… пошлым. Неуместным. Как кружевной платочек на похоронах. Красиво, но не к месту. Мама тогда молча собрала сервиз, унесла, упаковала. Больше никогда его не доставала. Говорила: «Нечего перед самими собой форсить. Жизнь — не немецкая картинка».

Бабка взяла одну чашку. Поднесла к свету. Фарфор просвечивал, и золотая кайма по краю казалась жидкой, текучей.

— Бессмысленная красота, — произнесла она, и слова эти прозвучали не как приговор, а как констатация факта, как «сахар сладкий». — Красота, которая не помогает жить. Которая даже мешает. Заставляет чувствовать себя не в своей тарелке. Такую красоту нужно вовремя убрать. Чтобы не мозолила глаза.

Она поставила чашку обратно в футляр и закрыла крышку. Щелчок застежек прозвучал как приговор.

— Теперь вторая, — кивнула она на картонную коробку. — Там… другое.

Коробка была завязана бечевкой. Узлы засохли, затвердели, стали частью самой картоны. Пришлось брать нож. Бечевка лопнула с сухим треском.

Внутри лежали не вещи, а их тени. Фотографии, папка с пожелтевшими бумагами, несколько потрепанных тетрадей в картонных обложках, пакет с письмами, перевязанный лентой. И сверху — небольшая жестяная коробка из-под монпансье, та самая, бархатная, о которой она говорила в истории про ванилин.

Бабка взяла эту коробку первой. Открыла. Внутри, на ватной подкладке, лежали три предмета: пуговица от гимнастерки, темно-синяя стеклянная бусина и маленький, кривой гвоздик.

— Это Ленкино, — сказала она тихо. — Пуговицу она оторвала с моего старого пальто, когда была маленькой. Играла в солдатики. Бусину нашла на улице. Носила как талисман. Гвоздик… гвоздиком она на стене царапала свой рост. Каждый год. Пока не уехала.

Она не плакала. Она просто смотрела на эти три ничтожных предмета, которые перевешивали в ее памяти тонны самого дорогого фарфора.