Повелитель Смерти I

Эпилог

Прошло три дня.

Три бесконечно долгих, ползущих сквозь плотный туман скорби дня. За окном над Империей висело тяжелое небо — глухое, серое, как свинец, разлитый по горизонту. Словно сама природа перестала дышать, отдавая дань тишине, в которую провалился замок после трагедии. В воздухе чувствовалась непогода, и ветер бился в стекло с настойчивостью живого существа, как будто пытался пробиться внутрь, чтобы напомнить: всё только начинается. Мир ещё не залечил своих ран, а новая боль уже стояла на пороге.

В покоях Владыки было так же холодно, как и снаружи. Служанка тихо и быстро поправляла галстук на шее Леонхарда. Её пальцы дрожали, но она не прерывала своей работы. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах — в этих уставших, затуманенных глазах — застыло что-то такое, отчего хотелось отвернуться и исчезнуть.

Когда служанка закончила, он даже не посмотрел на неё. Просто стоял, словно статуя, пока шаги удалялись за дверью. Потом медленно подошёл к окну, и, скрестив руки за спиной, уставился на затянутое облаками небо. Грозовые тучи ползли по горизонту медленно, тягуче, собираясь в завесу, угрожающую обрушиться в любую минуту. Леонхард не отрывал взгляда. Он смотрел, как в серой глубине неба разгорается предгрозовая молния, и думал, что никогда прежде не чувствовал такой опустошённости.

Его сердце, как это небо, было затянуто мраком. Он вспоминал каждый момент, как образы на потускневших витражах, с той минуты, как Доминик вошёл в тронный зал. Он вспоминал запах крови, грохот дверей, ошарашенный взгляд Айзека, крик Крэса, тело которого всё ещё не было предано земле. Всё было слишком свежо, слишком болезненно. И всё это — результат его слабости.

Он провалился там, где должен был стоять. Он промедлил, когда должен был защищать. Он сражался, но не успел. Не понял вовремя. Не принял меры. А теперь всё, что ему осталось — нести. Нести эту вину, как корону, от которой не избавиться, как от тяжести, врезавшейся в кости. Он думал о брате — о Коте, который больше не смеётся в его присутствии, а смотрит исподлобья, молча, как будто разом повзрослел на десяток лет. Он думал о Розарии, в чьих глазах поселился страх, — и не только за ребёнка, но и за него самого.

Дождь не начинался, но его уже чувствовали. Всё вокруг будто затаило дыхание. Мир замер на грани. Он не станет прежним. Уже не станет. Ни для него, ни для Коты. Ни для тех, кто пережил ту ночь. И Леонхард знал — он тоже больше не тот. Что-то внутри сломалось без возможности починить. Остался только он — и эта непрошенная власть. Сила, которая не спасает, а разрушает. Голоса из прошлого, что снова требуют крови. И путь, от которого не свернуть. Он не имел права оплакивать. Не имел права отступать. Потому что, пока грозовое небо давит на плечи, пока под этими тучами ещё дышат те, за кого он в ответе, он обязан стоять.

Он провёл ладонью по стеклу и закрыл глаза. Пусть буря хлынет. Пусть хлынет не снаружи — в нём. И если с ней придёт очищение, он примет её. Но если принесёт только разрушение — он переживёт и это. Потому что по-другому больше нельзя.

Его самобичевание прервали негромкие шаги — размеренные, наполненные слабой, но упрямой решимостью. Послышался тихий, почти шепчущий, но по-прежнему спокойный голос:

— Всё уже готово... Идём, Леонхард.

Айзек вошёл в покои, хромая и тяжело опираясь на трость — черную, с узорами, украшенную изумрудами. Каждый его шаг отдавался эхом в высоких стенах зала, и с каждым шагом Леонхарду становилось труднее дышать. Он опустил голову, сжал челюсть, прикрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от мира. Услышать голос друга — было как глоток воздуха в удушливом пространстве. Но видеть, как тот с усилием сжимает рукоять трости, сдерживая боль, — невыносимо.

Если во всём остальном он ещё мог винить Доминика, то в этой ране, в этой нескончаемой муке, имя виновного было одно. Его. Повелитель Смерти сломал человека, который был рядом с ним всю жизнь. Человека, которому он доверял, как себе. Сделал его калекой. Возможно — навсегда.

— Остальные уже собрались, — продолжил Айзек, поправляя монокль, стараясь говорить легко, почти буднично, словно всё это не имело значения. — Ждём только тебя.

В его голосе не звучало обиды. Он не упрекал, не обвинял, не пытался давить на чувство вины. Но в глазах — в глубине взгляда, скрытой за стеклом монокля, пряталась тревога. Он видел, как Леонхард медленно, мучительно уходит внутрь себя, зарываясь в боль, и знал, что не имеет права вытаскивать его силой. Ему нужно было время... Но не сегодня.

— Леонхард... — Айзек подошёл ближе, неуверенно положил ладонь на его плечо. — Ты нужен всем нам. Если ты отсидишься тут, ты больше никогда не сможешь увидеть его...

— Почему?.. — прошептал Владыка, и голос его был таким тихим, будто обращался не к другу, а к самому небу.

Айзек открыл рот, собираясь ответить, но не успел — Леонхард продолжил, не дожидаясь слов:

— Почему я не распорядился написать его портрет? Хоть один. Не для себя. Не для истории. Хотя бы для Коты... Он будет расти, и память об отце рассеется, сотрётся, исчезнет в этой бесконечной пыли дворцовых коридоров. Я... знал, что так может случиться. И всё равно — не сделал.

— Ты не знал... — тихо произнёс Айзек, уже зная, как мало в этом утешения.

— А должен был сделать так, чтобы этого не случилось! — резко, срываясь, выкрикнул Леонхард.

Айзек понял — ещё секунда, и его друг сорвётся окончательно. Сжимая зубы, он быстро шагнул вперёд, обнял его крепко, со всей силой, что осталась в уставшем теле.

— Тихо-тихо... — прошептал он. — Ты не виноват. Слышишь? Ты сделал всё, что мог. Крэс отдал жизнь не потому, что ты слаб, а потому что ты — его сын. Так поступают отцы. Это... нормально. Не нормально, когда отцы переживают своих детей. Он спас тебя, чтобы ты жил. Чтобы не стал тем, кто сам себя хоронит при жизни. Он хотел бы, чтобы ты был сильным. Для Коты. Для себя. Для нас всех.

На мгновение в покоях стало тихо. Даже дождь за окном задержал дыхание, будто прислушиваясь. Леонхард стоял, уткнувшись лбом в плечо Айзека, стиснув кулаки. Он не плакал. Но дыхание его сбивалось, будто в груди его бушевал шторм. Он был на грани. Но не падал.