Повелитель теней

Глава 2

Подготовка заняла три недели.

Я провёл первые дни, приводя башню в подобие жилого состояния. Залатал крышу соломой и ветками. Починил дверь, насколько мог. Нашёл старый камин на первом этаже — чудом, дымоход ещё работал. Я развёл огонь впервые за долгое время и почувствовал, как холод отступает.

Еды не было. Я голодал два дня, пока не решился спуститься в ближайшую деревню. Шёл ночью, капюшон надвинут на лицо. Украл буханку хлеба с подоконника пекарни, несколько яблок с чьего-то сада. Жалкая кража, но я больше не был человеком чести. Честь — роскошь для тех, у кого есть выбор.

В деревне я также услышал слухи. Два крестьянина разговаривали у колодца, и я притаился в тени, слушая.

— Говорят, в старой башне кто-то поселился.

— Да ну? Кто будет жить в проклятом месте?

— Не знаю. Видели свет ночью. И дым из трубы.

— Наверное, бродяга какой. Или колдун.

Они засмеялись, но в смехе был страх. Я ушёл, прежде чем они меня заметили.

Хорошо. Пусть боятся. Страх держит людей на расстоянии.

Следующая неделя ушла на сбор ингредиентов. Гримуар был точен и безжалостен в требованиях.

Кровь девственницы. Я не мог... не стал бы убивать ради этого. Но гримуар допускал замену: кровь агнца, принесённого в жертву при полной луне. Я поймал ягнёнка в поле — молодого, белого. Связал его и принёс в башню. Ждал полнолуния.

Пепел сожжённой молитвы. Я украл молитвенник из часовни в деревне. Сжёг его в камине, собрал пепел в глиняную чашу.

Серебро, освящённое святой водой. У меня был серебряный кулон — последнее, что осталось от Элеоноры. Она носила его на шее. После её смерти я хранил его как реликвию. Теперь пришлось пожертвовать. Я растопил серебро, добавив святую воду, украденную из той же часовни.

Соль из моря мёртвых. Это было сложнее всего. Такую соль не достанешь в глухой деревне. Но я вспомнил: старый Ансельм, мой бывший наставник, хранил редкие ингредиенты в своей лаборатории в университете. Возможно...

Я вернулся в город. Рискованно, но выбора не было. Подождал ночи, пробрался через задний двор университета. Окно лаборатории Ансельма было приоткрыто — старик всегда забывал его закрывать.

Я залез внутрь. Лаборатория была такой, какой я её помнил — ряды колб, перегонные аппараты, полки с банками. Пахло серой и розмарином. Я прошёл к шкафу, где Ансельм хранил экзотические компоненты.

И нашёл. Маленькая стеклянная банка с надписью Sal Mortis Maris. Соль мёртвого моря.

Я взял её и уже собирался уходить, когда услышал шаги.

Свет свечи. Голос.

— Кто здесь?

Ансельм. Он вошёл в лабораторию, держа свечу перед собой. Увидел меня.

— Эразм?

Мы смотрели друг на друга. Он — старый человек, согбенный годами, с добрыми глазами за очками. Я — вор в ночи, с банкой краденой соли в руке.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он тихо.

Я мог солгать. Мог попытаться объяснить. Но какой смысл?

— Забираю то, что мне нужно, — ответил я.

— Эразм, — он сделал шаг ближе, — я слышал, что с тобой случилось. Это... это прискорбно. Но ты не должен...

— Не должен? — я рассмеялся. — Магистр Ансельм, вы, из всех людей, говорите мне, что я должен или не должен? Вы, который молчал, когда меня изгоняли? Вы, который не сказал ни слова в мою защиту?

Он опустил глаза.

— Я... я не мог. Теодорих, Бернард... они уже решили. Что бы я ни сказал...

— Трусость, — оборвал я. — Называйте вещи своими именами, магистр. Вы испугались за свою должность, за своё спокойствие. И пожертвовали мной.

— Прости, — прошептал он.

Я смотрел на него — этого старика, который когда-то был мне как отец. Я ждал, что почувствую гнев. Но почувствовал только пустоту.

— Оставьте прощение Богу, — сказал я. — Если он вообще существует.

Я прошёл мимо него к окну.

— Эразм, — позвал он, — что бы ты ни задумал... остановись. Пожалуйста. Ты идёшь по опасному пути.

Я обернулся.

— Опасному? Магистр, я уже потерял всё. Мне больше нечего терять.

Я выпрыгнул в окно и исчез в ночи.

Полнолуние наступило.

Я провёл день в подготовке. Начертил пентаграмму на полу второго этажа башни, используя серебро, смешанное со святой водой. Символы по углам — точно как в гримуаре. Каждая линия должна была быть идеальной. Я перечерчивал несколько раз, пока не убедился, что всё правильно.

В центре пентаграммы — чаша с пеплом молитвенника. Вокруг — круг из соли мёртвого моря.

Агнец ждал в углу, связанный. Он блеял тихо, жалобно. Я не смотрел на него. Не мог.

Когда луна поднялась над горизонтом, я начал.

Сначала жертва. Я взял нож — старый, ржавый, но острый. Подошёл к агнцу. Он смотрел на меня огромными тёмными глазами.

— Прости, — прошептал я и перерезал ему горло.

Кровь хлынула тёплой струёй. Я собрал её в медную чашу, как требовал гримуар. Агнец задёргался, затих.

Я поставил чашу с кровью на край пентаграммы и встал в центр.

Гримуар лежал перед мной, открытый на нужной странице. Слова заклинания были на латыни, но странной, искажённой. Я начал читать.

«Audite me, angeli caeli...»

Слушайте меня, ангелы небесные...

Мой голос дрожал. Я продолжал.

«Per sigillum Salomonis, per nomen ineffabile, per sanguinem innocentis...»

Печатью Соломона, именем неизречённым, кровью невинного...

Воздух стал тяжёлым. Свечи, которые я расставил по комнате, затрепетали, хотя не было ветра.

Я читал дальше, слово за словом, не отводя глаз от книги. Слова сливались в поток, становились почти музыкой — тёмной, гипнотической.

«Veni, veni, creatura lucis...»

Приди, приди, создание света...

Свечи погасли разом. Комната погрузилась во тьму — и тут я понял, что сделал ошибку.

Создание света. Я призывал ангела. Но свет исчез.