Повелители стихий

Глава 1: Прыжок

Вейс умирал.

Огонь плавил кости. Ветер рвал лёгкие. Три года — и ни одна стихия не добила, но и дольше он не выдержал бы.

Скоро. Ещё немного — и всё.

Он лежал в центре ритуального круга на полу подвала. Символы тлели янтарным светом. Запах — озон, горечь, что-то тошнотворное — забивал горло. На периферии зрения: осколок метеорита в медной чаше, три мутных кристалла, в которых ещё теплилась незнакомая сила.

— …прости, — бормотал Гэйл где-то над ним. Голос ломался. — Прости. Я не могу… не могу тебя потерять.

Всё в порядке, папа. Ты сделал всё, что мог. Отпусти.

Губы не шевельнулись. Только хрип.

Гэйл начал читать.

Слова на мёртвом языке — древнем, забытом, том, что существовал до разделения стихий. Они резонировали в воздухе, заставляя символы на полу вспыхивать ярче. Один за другим. Круг замыкался.

Вейс почувствовал, как что-то меняется.

Энергия. Огромная, подавляющая волна силы, вздымающаяся вокруг. Она приходила не из ритуального круга. Не из кристаллов в углах.

— Из папы. — Мысль пробилась сквозь боль. — Он отдаёт собственную жизнь.

Энергия выходила из самого Гэйла.

Руки отца двигались над кругом — кровь капала с ладоней на символы, питая их.

Лицо Гэйла посерело.

Разрыв.

Вейс увидел его не глазами. Чем-то новым, чего раньше в нём не было. Трещина в воздухе над кругом.

Из трещины лились лучи света. Нет. Не лучи.

Осколки.

Тысячи, миллионы осколков — жизней, что прожиты не здесь. Миров, что существуют за завесой. Времён, что ещё не пришли или давно прошли.

Они вливались в него. Заполняли пустоту. Проникали в каждую клетку, каждый атом, каждую искру сознания.

Чьи-то руки у горна, жар раскалённого металла. Голос, зовущий незнакомое имя. Запах дыма и мокрой шерсти. Чьё-то горе. Тяжёлое. Липкое. Уже внутри.

— Кто я? — закричал Вейс в пустоту. — Кто я теперь?

Осколки продолжали литься, заполняя, переполняя, разрывая границы того, кем он был.

Где-то далеко отец рухнул на колени. Ритуал достиг кульминации. Энергия взметнулась, ослепляющая, всепожирающая.

И в центре, там, где Вейс боролся за то, чтобы не потеряться в хоре чужих жизней, родилось нечто новое.

Кристалл.

Материализовался из пустоты, из огня ритуала, из слияния миров. Молочно-белый, покрытый трещинами, пульсирующий в такт его сердцебиению.

Свет вспыхнул.

Тьма.

Вейс открыл глаза — и первой мыслью было: тело не болит.

Три года. Три проклятых года огонь и ветер рвали его изнутри, и вот — ничего. Тишина. Покой.

Я жив?

Над головой темнели балки мастерской. Пахло каменной пылью, воском и чем-то горелым. Где-то рядом остывал металл.

Не его спальня.

А потом он услышал голоса.

Не снаружи. Внутри. Шум, как в толпе незнакомцев: все говорят разом, и ни слова не разобрать. Обрывки чужого — чьё-то лицо, мелькнувший склон, эхо чужого имени.

Голова раскалывалась. Вейс дёрнулся, попытался сесть — и мир качнулся.

— Вейс!

Гэйл поднялся с кресла у стены так резко, будто и не сидел. Мятая одежда. Серое лицо, глубокие фиолетовые тени под глазами. Выглядел он так, словно постарел лет на десять за одну ночь.

Отец упал рядом на колени. Схватил за плечи — слишком крепко.

— Ты… ты очнулся. Господа стихий, ты очнулся!

Их глаза встретились.

Гэйл замер. Пальцы разжались — медленно, будто обжёгся. Зрачки расширились.

Он видит. Видит, что я другой.

На лице отца проступило не облегчение. Страх. И что-то ещё, хуже.

— Папа… — Губы не слушались. Язык ворочался, как чужой. — Что ты… сделал?

Гэйл отвёл взгляд.

— Спас. — Выдохнул. — Или попытался.

— Голоса. В голове. — Вейс сжал виски. — Чужие.

— Знаю.

— Знаешь?

Гэйл поднял взгляд. Глаза красные, воспалённые.

— Я не был уверен, что получится. Не был уверен, что ты останешься… — Осёкся.

Собой.

Вейс попытался встать. Ноги тут же подломились. Годы боли высушили тело; то, что боль ушла, сил не прибавило. Он рухнул бы, если бы отец не подхватил.

— Тихо. — Гэйл уложил его обратно на узкую кушетку между стеллажами. — Ты ещё на ногах не стоишь.

Ладонь на миг задержалась у него на виске. Потом исчезла.

— Не уходи.

Гэйл замер у окна.

— Я помню вещи, которых не должен помнить. — Во рту пересохло. — Чьи-то жизни. Чей-то опыт. — Голос сорвался. — Кто я теперь, папа?

Тишина. Только голоса внутри и скрип вывески где-то снаружи.

— Мой сын. — Хрипло. — Что бы ни случилось.

— А если я уже не Вейс?

Отец обернулся. Шагнул к нему. Рука поднялась — к щеке, к волосам — и застыла в воздухе.

Не коснулся.

— Тогда я полюблю того, кем ты стал.

В груди что-то дёрнулось.

Снаружи коротко, зло свистнул рожок.

Гэйл побелел.

Ещё один свист. Ближе.

— Поздно. — Он уже рванулся к стеллажам. — Нас раскрыли.

На краю кушетки кристалл, рождённый в ритуале, мигнул. В груди тут же отозвалось жаром.

Гэйл хватал с полок камни, записи, инструменты. Выхватил дорожный мешок. Потом — потрёпанный дневник, который вёл все эти годы.

— Кто?

— Дозор. Засекли всплеск ещё ночью. — Он говорил быстро, не глядя. — Пока вычисляли, откуда ударило, у нас было время. Теперь — нет.

Вейс заставил себя сесть, сгреб кристалл с кушетки и сунул в карман штанов.

— Куда?

— Из города. Потом разберёмся.

Гэйл поймал его за руку. Быстро стянул с собственного пальца тяжёлый перстень и насадил Вейсу на безымянный.

— Папа?..

— Не снимай.

Металл ещё хранил тепло отцовской руки. В оправе тускло мерцали пять камней.

Тот же перстень. Та же спешка. Как в ту ночь, когда маги огня убили мать.

— Через чердак. По улицам схватят.