Повесть милой старины

9

    Пять дней после Катерина Григорьевна не приходила в себя, метаясь в жару и бреду. Танька, едва оправившись, сама, перебралась  барышне в комнату и теперь проводила все время у ее постели. Старый  барин ходил по дому мрачный, словно туча, так, что дворня боялась лишний раз попадаться ему на глаза. Особенно  не по себе было Таньке, когда он приходил к дочери и подолгу сиживал у ее постели, буравя недобрым взглядом спину девушки,  расположившейся в ногах у барышни. Хоть молодой барин и обещал рассказать отцу, что не виноватая она, но, то ли забыл, то ли не поверил Григорий Тимофеевич, да только  тряслась незадачливая горничная каждый раз, как слышала за дверью медленные тяжелые шаги Строгова -старшего. Тот, однако, молчал и, мало-помалу, она немного успокоилась- кажись пронесло.
     Иногда, вместо старческой поступи  барина-батюшки, из коридора доносились легкие шаги, заставлявшие Танино сердечко стучать быстрее: Никита Григорьевич заходил справится о здоровье сестры. Обыкновенно, он являлся каждый вечер, сразу после ужина. Отворив дверь, ласково здоровался с горничной, спрашивал о ее собственном самочувствии, шутил, улыбался своей колдовской улыбкой, глядя на которую никак невозможно было не улыбнуться в ответ, а потом  сидел какое-то время у постели барышни и тихонько говорил с Таней о сестре.
    Правду сказать, стали для горничной те несколько минут самыми счастливыми за весь день. Она и сама не заметила, как стала скучать по тем незатейливым разговорам, что говорил с нею молодой барин  вечерами. Конечно, сидя весь день в комнате наедине с больной, не особенно с кем словом перемолвишься, а тут такое внимание, да и кого! Сначала она робела сильно перед хозяйским сыном: как не робеть, когда такой красавец снизошел до того, чтобы с простой холопкой разговаривать? Она-то перед ним чучело-чучелом: слишком высокая для девушки, нескладная в старом платье барышни,  коротком, и, потому, надставленном снизу, слишком широкая в кости для того, чтобы быть хоть отдаленно похожей на свою куколку или любую другую барышню, которая могла бы понравиться такому молодцу... Однако, мало-помалу, робость ее проходила, усыпленная ласковым обращением молодого барина, и стала Таня перед ним сама собою-  бойкой, смешливой, смышленой.
    Никита и сам увлекся ею: сначала ему было жаль несчастной, невинно пострадавшей от гнева батюшки, потом совестно за то, что пострадала она по его вине: не вздумай Нико подарить сестре коньки, ничего бы не случилось. Затем стало интересно наблюдать за живой и непосредственной девчонкой, так не похожей ни на столичных, ни на уездных барышень с их ужимками и хорошими манерами, начисто уничтожавшими какие либо различия в характерах. Иногда он даже завидовал ее естественности: вот же она, такая модная сейчас  натура, чуть диковатая и пугливая, но оттого еще более притягательная, ее более очаровательная. Его и влекла к ней та простота и  неподдельная доброта, которые редко встречались среди знакомых ему девушек. С этой крестьянской девочкой не нужно было изощряться в манерах, недомолвках, держать дистанцию, избегать двусмысленностей  в обращении и матримониальных сетей, искусно расставленных матушками... С ней он словно вступал в заколдованный круг, где можно было побыть самим собой безо всяких условностей и этикета. Словом, сам не ожидавший от себя такого, Нико вдруг понял, Что ему всерьез вскружила голову горничная собственной сестры.

 - А ты грамоте обучена? - спросил как-то Нико у Тани.

-Да, барин! - блеснула белыми зубами та, - барышня-голубушка научила.

-Занятно... Молодец, сестрица! - искренне восхитился тот, - А, может, и по-французски говоришь?

-Да что Вы, Никита Григорьевич, будет Вам издеваться-то! Не понимаю я по-хрянцузски, мне и по-нашему довольно, - отмахнулась Танька, покраснев, как маков цвет.

-А почитай мне что-нибудь, - попросил он. - Да вот, хоть это! - он живо подхватил книгу, лежавшую на бобике*. -Что тут написано? - Нико подал книгу Тане,  а сам встал за ее спиной.

-Бед-на-я Ли-за, - запинаясь боле от смущения, чем от неумения, прочла та, подойдя ближе к свече.

-Ай да умница... - раздался у ней над самым ухом вкрадчивый шепот Нико, опаливший шею жаром.

-Барин...-покраснела она и резко обернулась.

-Да? - все так же тихо откликнулся Никита, не сводя с нее потемневшего взгляда. Вдруг приблизился вплотную и позвал ласково-Танюша!

-Пить... - внезапно внятно произнесла до того тихо спавшая Катерина Григорьевна.
 Таня резко отпрянула от него и кинулась к кувшину с водой, стоявшему  на столике. Торопливо налив воды, поднесла кружку к губам барышни.

-Очнулась голубушка, Катерина Григорьевна! - радостно улыбнулась она.

-А сколько... сколько я была без памяти? - хрипло спросила та, обведя мутным взглядом комнату. - Который теперь час?

-Около семи вечера, Катрин! - подошел к ее постели брат, и, ласково улыбнувшись, сжал ее ручку в своей, - уж почти седмица минула, как ты в беспамятстве. Прости меня, не должен я был дарить тебе те проклятые коньки...

-Глупости, Нико!- чуть нахмурилась Катрин. - Я была очень рада твоему подарку... - она попробовала приподняться в постели, но не смогла.

-Я сейчас бульон попрошу сварить, барышня!-метнулась к двери Танька.

-А я  папеньку позову. Он обрадуется, что ты выздоравливаешь, - осторожно поправил ей брат одеяло и вышел вслед за горничной.
 

   Он спустился вниз и отправился искать батюшку, чтобы сообщить хорошую весть. Григорий Тимофеевич о чем-то разговаривал со Львовым в гостиной, когда Нико вошел и объявил:

-Папенька, Катрин очнулась!

-Слава Богу! - перекрестился тот и, встав с кресла, обратился к Алексису. - Прошу меня простить Алексей Владимирович!