Повесть твоего сердца

Жизнь в клетке (1)

Художник был озадачен. После посещения райского сада с волшебными цветами и дивными птицами он стыдился взамен пригласить Аврору на прогулку по серым будничным улицам. Между тем она нетерпеливо жаждала знакомства с его миром. Он недоумевал, что показать ей, с чего начать открывать перед ней превратные истины реальности. Ему не хотелось, чтобы её постигло разочарование, однако это было неизбежно. Он с лёгкостью предвидел, какой убогой ей покажется действительность. Сам он, ещё в детстве осознав несовершенство мира, за долгие годы смирился с человеческим равнодушием, повсеместной несправедливостью, скукой повседневности. Раз Аврора, по её собственным словам, была отражением его души, значит и смотреть на жизнь она станет сквозь ту же призму. Художник ощущал себя патриотом, которому поручили развлекать иностранную туристку, и он трепетал от мысли, что не сможет выбрать достопримечательности, достойные быть представленными вниманию чужеземки.

После мучительной головоломки Художник так и не сумел придумать ничего более оригинального, чем сводить Аврору в зоопарк. Общение с животными, на его взгляд, обещало оказаться более безобидным, чем с людьми.

На улице девушка вела себя спокойно. Сочувствующим взглядом награждала она курящих мужчин и женщин. Изумление и досада отображались на её лице при виде разбросанных по тротуару банановых шкурок и пластиковых бутылок. Когда автомобиль с треском завёл мотор и проехал перед самым её носом, она трижды чихнула от поднявшейся столбом пыли. Но за всю дорогу она не проронила ни единого слова. С любопытством озираясь по сторонам, девушка не спешила сообщать о своих выводах, а Художник опасался расспрашивать.

— Они в клетках?!

Смятение, отчаяние, негодование, недоверие, жалость… Не перечислить всех чувств, слившихся в этом коротком восклицании. Художнику стало стыдно, будто его уличили сразу во всех преступлениях, совершённых родом человеческим. Стыдно перед Авророй, которая, казалось, именно его обвиняла в непочтительном обращении с животными. Стыдно перед десятками людей, толпившимися перед клетками и недоумевающе обернувшимися на странную девушку, кричавшую на весь зоопарк:

— Как мог ты допустить такое?

Художник растерялся окончательно.

— Прошу тебя, Аврора, говори тише, — взмолился он шёпотом.

Не понижая голоса, она продолжала возмущённо бросать ему в лицо:

— По-твоему, мне нужно молчать? Не хочешь слышать неприятную правду? Разве я заблуждаюсь? Разве не чудовищно такое обращение с живыми созданиями?

— Аврора, животным здесь совсем не плохо. За ними ухаживают, их кормят.

— Одной пищей сыт не будешь! Нужны ли им подачки людей? Интересовался ли кто-нибудь, чего хотят эти существа, немилосердно упрятанные в клетки? Их участь решили за них, хотя никто не имел на это право.

— Это всего лишь звери! У них нет мыслей, нет эмоций, нет языка.

— Скажи лучше, люди не понимают их мысли, их эмоции, их язык.

— Ты просто ненормальная! — Художник чувствовал себя ужасно неловко. Посреди зоопарка его отчитывала та, кто ещё вчера была не более чем сгустком масляных красок, а он вынужден был глупо оправдываться. — Никто не воспринимает этих зверей как мучеников. Работники заботятся о них, посетители любуются ими.

— В этом и заключается весь трагизм. Никому дела нет до чужих страданий. Даже детей забавляют животные, томящиеся в неволе.

Художник облегчённо вздохнул: последнюю фразу Аврора сказала значительно тише.

— Пойми, у людей нет цели издеваться над питомцами зоопарка. Они здесь лишь для того, чтоб желающие могли на них смотреть…

— Лучше бы вы почаще смотрели им в глаза. Дикие звери прекрасно живут в природе и вовсе не огорчаются, оттого что не видятся с людьми.

— Аврора!

— Я работаю в зоопарке не первый год, но никогда прежде не слышал подобных суждений.

Художник и девушка, разгорячённые спором, не заметили цыгана средних лет, который давно уже стоял в двух шагах от них и теперь вмешался в разговор.