Повесть временных лет о Великой Прекрасе

Глава 1

Свирепое пламя жадно пожирало некогда великий град древлян вместе с жителями.

Оно, словно живое, перескакивало с одного терема на другой, не брезгуя ни старой избой, ни хлевом. Огненные языки извивались, как хищные змеи, с шипением вползая под соломенные крыши, вгрызаясь в сухие брёвна, разрывая стены домов. Пламя тянулось вверх, карабкалось по срубам, выслеживая лакомую добычу.

Балки лопались с глухим, почти человеческим хрустом. Крыши проваливались, выбрасывая в небо снопы искр. Огонь вырывался наружу, ревел, радуясь собственной силе.

Над землёй стлался густой чёрный дым. Он душил, забивался в горло, в глаза, в лёгкие. Люди выбегали из домов, задыхаясь, крича, падая на колени. Кто-то пытался тушить пламя, кто-то звал детей, кто-то просто спасался.

Но выхода не было.

Уже несколько дней Искоростень окружало киевское войско.

Город стонал, сливаясь с криками горящих заживо людей. Душераздирающие звуки сходились в один сплошной, надрывный вой — и казалось, что он навсегда останется в степных ветрах, станет их вечной погребальной песней.

Город умирал.

Медленно.
Неумолимо.

А на холме, чуть поодаль, за этой безжалостной казнью наблюдала она.

Княгиня Ольга.

Её белогрудый жеребец нетерпеливо перебирал копытами, фыркая и косясь на огонь, но всадница сидела неподвижно. Прямая спина, высоко поднятая голова, спокойное лицо.

Отблески пламени скользили по её щекам, отражаясь в стеклянных глазах. Но в них не было ни толики ужаса или сомнения.

Только тихая, холодная сосредоточенность.

…и что-то ещё.

Что-то опасное.

Что-то, слишком похожее на наслаждение. То самое, которое приходит, когда месть наконец свершилась.

***

На землю мягко, даже торжественно, опустилась Купальская ночь. Она словно тёплый тёмный покров, искрящийся яркими звёздами, покрыла все в округе. Воздух был напоён ароматами разогретых за день трав, речной влаги и далёкого дыма от костров. Луна медленно поднималась над лесом, и её свет ложился серебристой дорожкой на спокойную воду.

Прекраса сидела на поваленном дереве у самого берега среди высоких трав. Она склонилась над собранными днём цветами, аккуратно перебирая тонкие сочные стебли. Ромашки, васильки, зверобой и полевые колокольчики складывались в её руках в ровный круг. Тонкие пальчики двигались неторопливо, словно Прекраса вплетала в венок не только цветки, но и свои тихие мечты.

Травы шелестели вокруг, касаясь её босых ног и расшитого подола платья. Где-то в камышах плеснула рыба, и по воде разошлись лёгкие круги. Лес вокруг стоял тёмной стеной, но не казался грозным — напротив, он будто оберегал эту волшебную ночь, храня в глубине древние тайны. В народе говорили, что именно в такую пору может вспыхнуть огненным светом мифический Цветок папоротника, открывая путь к счастью тому, кто его отыщет.

Прекраса тихо напевала старинную песню, которой её научила мать. Голос девушки звучал негромко, но чисто, растворяясь в ночной тишине, и лишь стрекот сверчков вторил незатейливой мелодии. В этой песне были и нежность, и ожидание, и светлая надежда на взаимность Мирослава — того, чьё лицо она видела во снах, того, кто сопровождал торговый обоз отца. Иногда она поднимала взгляд к небу, будто искала среди звёзд ответ на свой мучающий вопрос.

Вдали разгорались купальские костры. Их пламя вспыхивало яркими языками, озаряя смеющиеся лица и отражаясь в реке золотыми бликами. Но здесь, у воды, царило иное настроение — спокойное, почти молитвенное. Ночь будто слушала её песню и внимала каждому слову.

Когда венок был сплетён, девушка бережно провела по нему ладонью, словно благословляя своё творение. Она поднялась, подошла к самой кромке воды и, на мгновение замерев, опустила венок на тихое течение. Река приняла его легко и понесла вдаль, туда, где сходились тьма и свет.

Прекраса смотрела ему вслед, пока не заметила на другом берегу высокую статную фигуру. Сердце вздрогнуло и забилось чаще. Девушка сразу же узнала Мирослава. Юноша, не боясь замочить одежды, стремительно бросился в воду и ловко поймал венок. Не сводя пристального взгляда со своей суженой, Мирослав вброд через мелководье направился к ней. Прекраса замерла, боясь поверить глазам, боясь спугнуть своё счастье: обоз успел вернуться к празднику, и в эту купальскую ночь они наконец обручатся. Неужели этот момент настал? Всё вокруг дышало ожиданием — и река, и травы, и её собственное сердце, — пока Мирослав, преодолев расстояние между ними, не оказался рядом. Мокрый и запыхавшийся, он протянул заветный венок Прекрасе.

— Успел, — тихо прошептал он. — На этот раз река его не получит — он мой.

— Почти опоздал.

— Не сегодня, моя любимая, Прекраса.

От его слов она зарделась, но блеск в глазах выдавал настоящие эмоции. Прекраса бережно взяла венок и важно водрузила его на русоволосую голову любимого. Немного отстранившись, она полюбовалась ликом Мирослава, который с нежностью и желанием смотрел на свою будущую жену. Он притянул её к себе за талию и, обняв ладонями девичье лицо, коснулся лбом её лба. Всё вокруг перестало существовать. Их сердца в унисон отбивали бешеный ритм, дыхание давно сбилось, а по телу разлился томительный жар. Наконец губы встретились в долгожданном первом поцелуе, затмившем любые ожидания юной Прекрасы.

Тревожное ржание коня Мирослава на другом берегу прервало их уединение. Юноша замер, а затем и вовсе отстранился, обеспокоенно вглядываясь в чащу. По спине Прекрасы пробежали колючие мурашки, словно предвещая беду. Мирослав напряжённо осмотрелся. На поляне у горящего костра беззаботно продолжали водить хороводы девушки и парни из селения. Они, весело смеясь, распевали купальские песни. Звёзды всё так же призывно горели, составляя компанию яркому диску луны.

Может, показалось?

И только он подумал об этом, как его верный конь громко всхрапнул и с силой мотнул крутой шеей, намереваясь освободиться. Следом из глубины леса раздался отчётливый треск ломающейся ветки. Мирослав сощурился, пытаясь что-то рассмотреть во мраке чащи. Поток ветра изменил своё направление. Его резкий порыв принёс запах дыма и опасности. Мирослав тут же напрягся.