Поводырь

Глава 1. Сны Мисхраны. Начало конца.

Никогда не бываешь вполне готов к концу света. Вот так вот, чтобы в одночасье мир перестал быть таким, каким ты его знаешь. Тающая реальность, капля по капля испаряющаяся из бытия, чтобы быть пожранной неурочной, внезапно нагрянувшей тьмой.

Киуру поднял глаза на долину, где должны были возвышаться Столпы Творения. Там, где обычно вздымались вверх величественные, сверкающие колонны животворящей пыли, сейчас, низко над землей, неровными клочками клубился слабо переливающийся еле угадываемыми цветами серо-серебристый дым. И расползался по земле, точно так же как за секунды до этого растеклись под его руками наметки так и не сформировавшегося портала. Зеркальный Свод блеклыми пятнами отражал умирание мира. Темнота давила, и с каждым дыханием она, казалось, становилась плотнее.

На какие-то мгновения он прислушался к чувствам, бурлившим внутри него, и сам этот факт вызывал смятение, безусловно недостойное образчика безукоризненности и гармонии, каковым должен был являться Хранитель Благоденствия. Внутренний резерв расползался по швам вслед за Столпами Творения, и эта потеря контроля над реальностью заставляла спешить. Торопиться. Интуиция Хранителя, его внутреннее чувство равновесия гнали его туда, где таилась причина, пока еще неизвестная, обрушившейся катастрофы. Чтобы Столпы Творения расползлись по земле никчемным туманом? Не было такого никогда. Чтобы затмение пришло вдруг, ни с того, ни с сего, прямо в середине круга? Немыслимо, против природы. Он консультировался со старейшинами клана Помнящих, и даже они не смогли пролить ему свет на то, что происходило. А значит нельзя терять время. Пока еще не поздно. И если он не может построить портал, если любая попытка материализации рассеивается зыбким туманом под его руками, значит он пойдет пешком.

Долина, обычно наполненная протяжными мелодиями поющих кристаллов, была непривычно молчалива. Все поглотило серое марево умирающих Столпов Творения. Еще одно незнакомое Киуру ощущение родилось внутри, когда над лиловым горизонтом нарисовался скошенный бок одинокого пао — венца опустошенности и распада, что царили вокруг. “Сердце екнуло” — мысль залетела, и вслед за ней: “Что бы это значило?”. И дело было даже не в том, что вместо узорчатых ветвей светящихся кристаллов, проливающихся дождем деревьев фха, внезапно исчезающих и появляющихся тут же неожиданно в другом месте птиц исэ, и всякой другой живности, взгляду Киуру предстала лишь гладкая поверхность кособокой избушки. Что случилось с неуемной фантазией жизни, движимой и недвижимой, что обычно бурлила вокруг любой калухи? Очевидно то же, что и со всем остальным миром. Проблема была в том, что Киуру внезапно понял, чей пао ждал его впереди; кто, видимо, был первопричиной разраставшегося кошмара. И от этого тому, кто страха в принципе не испытывает, становилось страшно.

Если калухи перестали держать мир, то есть ли что-то, что может его спасти? Перед его мысленным взором всплыла насмешливая холодность раскосых темных глаз… заигрывающие блики золотистого вьюна, извечно прикорнувшего на ее плече… горсть сочных, наполненных дурманящим вяжущим соком пьяных кристаллов на точеной ладони, увенчанной темным пятнышком родинки у большого пальца — дань глубокому убеждению калух, что симметрия оскорбительна для природы, что в несовершенстве заключается главная жизненная сила творения… Она говорила “нет” так, как будто не было во всем мире сиру никого, достойного стать отцом ее дочери…

Киуру стряхнул наваждение… Что это еще за бессмысленные стенания об ушедшем? Ему ли, Хранителю Благоденствия, предаваться бесполезным воспоминаниям, когда то самое благоденствие, что призван он был хранить, находилось под угрозой?

Ведьма рыдала… Явление было… неприятным. То, что она рыдала, Киуру знал исключительно потому, что такие катастрофы иногда все же случались с натренированными в практике самосозерцания жителями сиуру. Очень-очень редко. Это держалось в тайне, только самый высший круг посвященных, как правило, привлекался к урегулированию каждой проблематичной ситуации. Но, безусловно, никогда еще это не происходило с калухами.

Женщина с закрытыми глазами покачивалась взад-вперед, поскуливая и завывая. Периодически она страдальчески морщила лицо, обращая свой лик к потемневшим глубинам Зеркального Свода, безразлично внимающего происходящему сквозь прозрачный свод избушки. Обхватывала голову руками, и закрученные в несколько широких спиралей рога сотрясались, как ветви деревьев дикого леса от поступи свирепого гру. Словом, нелицеприятное зрелище. Калуха, одна из старейшин… А ведьмы еще посмеивались над остальными сиуру, что им, дескать, не нужна была практика самосозерцания. Зачем им, когда все и так само по себе пробуждается к жизни от их волшебной силы? И вот, пожалуйста: всего одна калуха вышла из строя, и мир рушится.

— Даже если бы мы верили в богов, Зуур, я не думаю, что они польстились бы на столь нелицеприятную молитву. Мне кажется, такая мудрая женщина, как ты, должна бы уж это понимать.

О, этот взгляд! Любой, кто когда-либо заглядывал в глаза калухи, тут же понимал, почему именно на волшебстве этих ведьм держится мир. Взгляд калухи глубок, практически бездонен, как бесконечная тьма Великой Пустыни. Взгляд калухи цепок, как острые коготки раскидистых ползучих кристаллов, покрывающих старые дома и древние стены. Взгляд калухи пытлив, как мастерство созерцания самых опытных из клана Смотрящих во Тьму. Взгляд калухи пронзителен, как острия копий древних охотников, и погружающемуся в него остается только удивляться, почему он еще и не столь же смертелен. Впрочем, возможно на самом деле так оно и есть, просто никто не способен выдержать взгляд калухи слишком долго. Вот даже Хранителю Благоденствия пришлось отвести глаза, чтобы прервать эту неподдающуюся описанию связь, от которой становилось не по себе до мурашек по коже. Киуру с облегчением отметил для себя, что может быть все не так уж и плохо. Раз уж ведьма все еще сохранила свою силу, то все еще можно исправить. Ибо известно, что нет ничего неподвластного магии калух.