Поворот любви

Глава 1: Шум и звёзды

Нэтали Миллер резко открыла глаза. Прямо над головой с оглушительным треском рухнул мир. Или просто шкаф. Неважно. В первые секунды мозг отказывался складывать из обломков сна реальность. Грохот не стихал — будто тот, кто уронил эту чертовщину, теперь с диким остервенением добивал её изнутри.

На часах — шесть утра. Священный час, когда Нэтали должна спать. Но только не сегодня.

— Неужели так сложно соблюдать тишину в такую рань?! — прошипела она в подушку.

В горле застрял горячий комок гнева, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони — она ясно представила, как врывается к соседу сверху и швыряет ему в лицо будильник. Но здравый смысл холодной струйкой остужал пыл. Квартира съёмная. Конфликт с соседями равен мгновенному выселению. А привыкать к новому месту у неё уже не было сил — ни физических, ни душевных.

Она тяжело вздохнула, потянулась, и всё тело неприятно заныло в ответ. Этот проклятый диван, единственное место для сна в клетушке, так и не стал ей другом. Нэтали села на край, медленно повела взглядом по комнате. Сегодня был особенный день — ровно год назад она впервые переступила порог этой съёмной берлоги на Уитта-роуд.

Крохотная квартирка на втором этаже была типичным лондонским «гнездом» для тех, кому не хватало на что-то приличное: облупленные обои, диван, провалившийся посередине. В первые недели каждый звук резал по живому: грохот поездов вдалеке, топот соседа сверху, звон посуды от пожилой пары снизу, вечный голос диктора BBC за стеной. Но эта квартирка стала её крепостью. Убогой — но своей.

Единственное, что до сих пор выводило её из себя — ковры. Хозяйка, фанатично следующая советам астролога, каждые два месяца притаскивала новый. Они лежали повсюду — под столом, в ванной, даже на стульях. «Моя квартира, мои правила», — бубнила старуха на все возражения. Со временем Нэтали смирилась — теперь ковры были такой же частью её жизни, как дождь за окном.

— Аллилуйя! — выдохнула она, когда грохот прекратился. Но тишина оказалась хуже — в ней слишком громко звучали воспоминания.

Нэт встала, укуталась в плед и пошла на кухню. Хотя назвать эту зону «кухней» было бы слишком громким заявлением. Вся квартира — одна крошечная комната. Всё было совмещено: кухонная зона, гостиная, она же спальня. А широкий подоконник был и стулом, и креслом, и местом для мечтаний с видом на кирпичную стену.

Она сделала несколько глотков воды, наслаждаясь тишиной. Но стоило расслабиться — сверху снова последовал удар. Ещё один. Нэтали закатила глаза к потолку, мысленно отправила соседа в очень далёкое и неприятное путешествие и плетью вернулась на диван. Даже серые обои в горошек и унылая бежевая плитка не бесили так, как этот неведомый барабанщик над головой.

Откинулась на спинку, закрыла глаза. И в темноте всплыла картинка из другого времени. Её детская. Голубые обои с белыми облаками, которые мать, Оливия Миллер, считать не желала — мол, ребёнку нужна строгость, а не эти ми-ми-ми. Но отец, Томас, всегда вставал на её сторону, исполняя любое желание.

Он приклеил к потолку звёзды — бумажные, вырезанные её же руками. Они складывались в созвездия, о которых они читали по вечерам.

А между ними тянулась гирлянда с крошечными лампочками-солнышками. Стоило щёлкнуть выключателем, и потолок уплывал ввысь, превращаясь в бесконечное ночное небо. Нэтали лежала на большой кровати и представляла, как однажды улетит к ним. Далеко-далеко.

Кроме этих полётов, существовал на свете ещё один ритуал, сравнимый по счастью — возвращение отца домой. Едва за дверью раздавался шелест его ключей, комната наполнялась не просто папой — целой вселенной. Нэтали впивалась в него с объятиями, и из неё тут же вырывался настоящий водопад новостей: идеи, рисунки, важнейшие открытия минувшего дня.

Но главным сокровищем были те вечера, когда они валились на большую кровать, и отец начинал рассказывать. О туманностях, красных гигантах, чёрных дырах. Она замирала, боясь дохнуть, чтобы не спугнуть волшебство. И всегда придумывала оправдания, лишь бы продлить этот момент.

— Папулечка, ну пожалуйста, ещё чуть-чуть! Всего одну планетку! — умоляла она, и её голос становился самым мощным оружием, против которого у Томаса не было защиты. Он оставался. А иногда, побеждённый усталостью, просто засыпал рядом, и его рука на её плече была самым лучшим и надёжным созвездием.

Но за этим светом всегда клубилась тень. Девочке отчаянно не хватало матери. Оливия была вечным двигателем по имени «домашние дела». Нэтали пыталась достучаться — несла свои рисунки. В надежде, что мать остановится, наконец посмотрит не поверх головы, а в самую душу, и скажет: «Красиво, доченька».

В ответ — мельком брошенный взгляд, короткое «Угу, хорошо» и спина, повёрнутая к пылесосу или плите. А если краска с кисточки капала на стол или, не дай бог, на обои, следовал взрыв. «Опять эта мазня!» — кричала мать, и слова жгли больнее, чем любая пощёчина. Нэтали училась не показывать вида, закусывая губу, но внутри всё чаще сжималось в ненужный, твёрдый комочек.

Маленькое сердце каждый вечер зажигало новую надежду: а вдруг сегодня? Вдруг она обернётся, улыбнётся, спросит: «Как твой день, Нэт?» Но мама проходила мимо.

И девочка снова ждала отца.

А вскоре появилось место, где стало ещё холоднее — школа. Вместо друзей — территория отчуждения, где балом правила Пэтти Моррис, королева школьного ада. Она не дралась — она виртуозно находила самые больные струны и играла на них, а другие дети послушно подпевали.