Пожиратель на полставки

Глава 4. Кругом обман.

Недобрые вести разлетаются по миру ещё быстрее, чем добрые.

Двухэтажный каменный дом теперь не был скрыт от посторонних глаз: древняя магическая защита треснула по швам. В окнах не горел свет, а вокруг было подозрительно тихо.

Я толкнул локтем приоткрытую деревянную дверь, зажёг на кончике своей палочки шарик света и на подкашивающихся ногах зашёл внутрь. В глаза сразу бросилась разруха, оставшаяся нетронутой после борьбы: повсюду валялись осколки стёкол, на стенах зияли выжженные от проклятий дыры, а вся мебель полопалась, превратившись в ошмётки ткани и древесины.

Я прошёл на кухню, и в нос тотчас ударил запах сгоревшего в печи блюда, по виду напоминающего какую-то птицу. На кухонных тумбочках валялись ножи и недорезанные овощи, праздничный стол ломился от непритронутых закусок — всё было брошено в разгар застолья, и наготовленным блюдам не было суждено отправиться в желудки.

Обнаружив на лестнице труп мужчины, я пошатнулся, но сохранил равновесие, облокотившись о стену и переводя сбившееся дыхание, будто безостановочно бежал пару часов подряд.

Её отец лежал в неестественной позе с заломленными назад руками, сжимающими волшебную палочку. Голубые глаза были открыты, следя неестественным холодом за происходящим из-под разбитых круглых очков.

А что если? Нет. Не верю. Не сейчас. Не сегодня.

Я боялся. Боялся настолько, что несколько минут, сравнимых с вечностью, стоял не в силах пошевелиться, намереваясь уйти, так и не познав самого страшного. Того самого страшного события, от мысли о котором в душе всё разбивалось вдребезги, не имея шансов на склеивание.

В её комнате, самой ближней к лестнице, всё осталось нетронутым. Всюду главенствовал творческий беспорядок, соответствующий слегка сумасшедшим мыслям девушки.

На кровати лежала открытая хрустальная шкатулка, пустующая за неимением ценностей, на письменном столе нашли своё место белое перо и пергаменты, так и не дождавшиеся своего часа, а законченные письма уже были упакованы по конвертам и подписаны крючковатым почерком.

Просмотрев все письма для её нескончаемых друзей, самым последним я обнаружил конверт, адресованный мне. Приятная теплота распространилась по сердцу, и в тот же миг меня охватил ужас.

Я долго откладывал визит в самую дальнюю детскую комнату, будто предчувствуя непоправимое, но всё же сумев совладать с собой, прошёл дальше.

Перешагнув через чёрный-чёрный порошок, бывший когда-то дверью, я упал на колени. Звериный вой вырвался из груди, а на глазах проступили слёзы.

— Амелия, — кусая до крови свои губы, я безнадёжно звал её, поднимая бездыханное тело.

Сейчас она больше походила на фарфоровую куклу: рыжие кучерявые волосы рассыпались по моим коленям, изумрудные глаза, смотревшие сквозь меня, больше не горели жизненным огоньком, а веснушки приняли резкие очертания коричневых точек, жутко контрастируя с сильной бледностью лица.

— Что я натворил, Амелия…

Я звал её по имени, обнимал так нежно, как никогда не обнимал, тряс сильно, надеясь, что тепло вернётся в её тело, глаза наполнятся жизненным огоньком, а пухлые губы вновь назовут моё имя.

Склоняясь над бездыханным телом девушки, я много думал. Думал, почему не защитил её, почему не смог настоять и в какой момент проиграл.

Она ведь была милой. Весёлой. С вечными шуточками невпопад. Смеявшейся всегда, будто наложили вечное «Риктусемпра». Ясным «люмосом», освещавшим мою тёмную дорогу. Непредсказуемой. Противоречивой. До истерички, правда, никогда не дотягивала, всё-таки, была образованна, правильно воспитана и даже в мыслях не могла себе позволить осудить кого-то.

Её выворачивало наизнанку всякий раз, когда над кем-то издевались. Она сразу лезла в самый пожар, без разбору. Защищала слабых, отчитывала сильных. Пусть те и были на несколько голов выше её самой.

Она ужасно готовила снадобья, пускай и по книге, но как-то уж странно они выходили, несвойственно что ли. Я проверял, и казалось, что делаю какое-то благое дело, хоть и думал, что это только напрасный перевод ингредиентов. А потом переделывал за ней, незаметно меняя склянки местами. Ждал, когда она прибежит с очередным «превосходно», обнимет на радостях, а после будет обходить стороной и извиняться по сто пятьдесят раз на дню.

Наивно хотела стать заклинательницей. Вечно штудировала какие-то бесполезные книги. А когда я подсовывал «нормальные», злилась. Тёмные, видите ли, её не устраивали. Только белую магию ей подавай.

Стеснялась вечно всего: меня, себя, нашего. Плакала часто из-за какой-нибудь мелочи. До смешного. То случайно на жука наступит, то цветок затопчет. Оживить пыталась неоживимое. Странная, в общем. Чудачка. Распределяющая шляпа выбрала ей не тот факультет. Надо было в Когтевран. Хотя нет. Нет. В Слизерин. Чтобы всегда была на виду.

Она чего-то от меня хотела, требовала постоянно. Я весь мозг себе перевернул, пытаясь понять, что же делаю не так. Опекал, оберегал, всё позволял, лишь бы не избегала неделю. Только ей всё по боку. Она на других смотрит. С упоением. С чувствами. А мне «друг» говорит. И опять моя мантия мокрая от слёз. Отшили. В очередной раз. Бежит к кому? Правильно. К другу. Размазывает сопли по моей единственной «выходной» рубашке.

Общался с ней, словно ел карамельные бобы. Взорвётся вот-вот, и ведь не соберёшь потом. Одно резкое слово, как следует прежде не обдуманное, и всё. Конец. Слёзы, молчанка. И по-новому. Заново узнаёшь, заново строишь. А она царапается как оборотень. Может, косила под дикарку. Мерлин её разберёт.

Недосказанность, а не Иоланта, была её вторым именем. Всё держалось на шатких полуфразах, на загадках-догадках, на моём внутреннем спокойствии, смешанным с нейтралитетом, которое она принимала за безразличие.

Все свои разговоры между нами она строго вела где-то у себя в чертогах разума и обижалась, по-детски, что я не въезжал в них по взмаху её волшебной палочки, томному вздоху, накопившейся влаге в её изумрудных глазах, бархатным рукам с колючей проволокой, полуобороту глубокой задумчивости.