Пожиратель на полставки

Глава 5. Второй шанс.

Звёздное небо сейчас было особенно прекрасно. С чёрного купола, усыпанного мириадами бриллиантов, срывались яркие маленькие кусочки света, кружась в причудливом танце. Один такой кусочек шмякнулся на моё лицо, разнося по коже морозную прохладу.

Контроль над телом постепенно возвращался, и вместе с ним обострялись чувства: леденящий мороз «ненавязчиво» давал о себе знать, а правую руку пронизывала жуткая боль. Каждый вдох давался с огромным усилием, будто лёгкие намертво привязали к позвоночнику, а наливающиеся свинцом веки всё норовили закрыться, чтобы скрыть от меня красоту ночного неба.

Шевельнув головой, я обнаружила на себе огромные деревянные балки, придавившие меня к полу. Разрази меня Мерлин! Это же крыша… точнее, была крышей когда-то.

Кое-как скинув с себя тяжёлый груз, я осторожно села, осматривая руку. Кисть болталась словно «неродная», алая кровь струилась из раны, стекая по запястью на штаны, а белая кость, прорвавшая сухожилия и мышцы, неестественно выпирала.

Паника неприятным комом подступила к горлу, и в голове суматошным беспорядком закружилось множество вопросов. Как?! Почему?! Зачем?!

Вдох… выдох… Изо рта вырвалось густое облако пара вместе со вскриком, растворившемся в мёртвой тишине. Так, Амелия, ты вроде как жива и помнишь своё имя. Прогресс на лицо. Нужно сделать что-то с рукой, иначе умрёшь от потери крови или ещё какой-нибудь заразы.

Осторожно поднявшись на ноги, я осмотрелась. Кажется, это полуразрушенный дом… Повсюду валялись обломки крыши, какие-то игрушки, разломанная мебель, а многолетний слой пыли скрывал свежевыпавший снег.

Найдя ткань, служившую ранее шторами, и недлинную доску, я наложила шину.

Надо… надо выбираться отсюда. Перешагивая через препятствия, я вышла в подобие коридора. Внутренние стены были разрушены почти до самых оснований, а прогнившие двери еле-еле держались на нижних ржавых петлях.

Я спустилась по скрипучей лестнице и, очутившись в затуманивающей глаза кромешной темноте, тотчас врезалась во что-то смутно напоминающее диван. Нащупав ориентир в виде стены, я в неведении вышла из злополучного дома и обомлела.

Память начала возвращаться обрывками, глаза наполнились влагой, а кожу стали обжигать горькие слёзы. Стоял последний июльский день, жара была настолько невыносимой, что хотелось наколдовать спасительный дождь, проходил скромный семейный ужин, а потом… Потом была лишь тьма.

Вот почему я ориентировалась в пространстве, вот почему смогла выйти по кромешной темноте наружу! Это мои родные просторы! Годрикова впадина — место, где я родилась, где провела всё детство и где… И где…

От былой простодушной атмосферы, царившей в фамильном доме Поттеров, не осталось и следа: деревянная крыша обвалилась под нещадным напором времени, стёкла во всех окнах разбились вдребезги, серая штукатурка полопалась и в некоторых местах даже отвалилась целыми кусками — в общем, остался лишь каркас здания.

Крохотная деревушка, отпечатавшаяся в памяти как доброе поселение, где издавна бок о бок жили маглы и волшебники, истощилась. Свет в окнах однообразных домов не горел, из старинного бара не доносились повеселевшие от алкоголя разговоры — не было ни одного упоминания, что здесь остался хоть кто-то. Единственными заблудшими гостями были лишь большие хлопья снега, падающие плотной стеной и хоть как-то оживляющие наводящую тоску обстановку.

Ноги сами принесли меня на главную площадь к высокой каменной стеле, которой на моей памяти здесь никогда не было. Как только я подошла достаточно близко, резкие очертания обелиска растворились, и моему взору предстал памятник.

Каменные изваяния в точности повторяли черты членов моей семьи: отец, я и мать, сидя на небольшом камне, склонились над младшим братом.

Смахнув с железной таблички нанесённый бушующей пургой снег, я прочла приписку:

«Светлой памяти Лили, Джеймса и Амелии Поттер, трагически погибших в ночь 31 июля 1981 года от руки тёмного волшебника.»

Значит, я и моя семья погибли?! Но… но… Но я же жива?! Рука сломана уж очень правдоподобно, дрожь от морозного холода сводит скулы так, что зуб на зуб не попадает. Я не прохожу сквозь предметы, как привидения в Хогвартсе, не свечусь призрачным светом, да и тело имеет вполне целостную оболочку.

Чтобы подтвердить или, наоборот, опровергнуть свои опасения, я побрела к местному кладбищу. Проходя меж могильных плит, местами расставленных в хаотичном порядке, местами — в ряды, за прикладбещенской церквушкой я нашла то, что, собственно, и искала. Рядом с могилой деда по папиной линии появились ещё две, датированные одним и тем же злополучным днём — родительская и… моя. Причём моя могила была более-менее ухожена, по сравнению с остальными: сугробы снега расчищены, памятник стоит ровно и не потрескался от времени.

Ноги подкосились, я упала на колени, а поперёк горла встал немыслимый ужас, как застревает ненароком проглоченная рыбная кость, что ни вытащить, ни прокашляться. Так не бывает… Так не может быть. Мозг отказывался верить в происходящее, подсовывая ложные догадки.

К надгробной плите с моим именем был прислонён небольшой венок с алыми розами, присыпанный снегом, но ещё сохранивший свою свежесть из-за морозного воздуха. Надо же, кто-то оплакивает мою смерть… Но кто?

И что теперь? Что делать теперь? Меня… не существует? Что, чёрт возьми, мне теперь делать?!

Так… так… спокойно, Амелия. Это какая-то вопиющая ошибка или несмешной розыгрыш. Нельзя поддаваться панике. Но как не поддаваться, когда я стою у своей собственной могилы?!

Кровь пульсировала в висках, а зубы стучали друг о друга как сумасшедшие: мне больше нельзя оставаться на улице, иначе умру, видимо, во второй раз и теперь уже от холода, а куда идти — я понятия не имею.

Почему-то сразу подумалось о дядюшкином доме, в котором мне всегда были рады, и, утерев слёзы и взяв себя в руки, чтобы не расщепиться и не потерять по дороге ещё и здоровую руку, я перенеслась к дому номер двенадцать, находившемуся на Площади Гриммо.