Пожизненно твоя

1

Нет, нет, нет… Все это происходит точно не со мной. Этого просто не может быть в реальности. Такое вообще не должно, не имело права произойти со мной. Так просто не бывает в нормальной жизни.

Они ведь должны были во всем разобраться. Все ведь более чем очевидно, если просто открыть глаза и посмотреть на факты. Очевидно, что это не я. Что я ни в чем не виновата.

Что я физически не могла сделать то, в чем меня так хладнокровно обвиняют. Но им плевать.

Мне невыносимо холодно. Мне дико, до дрожи страшно. Мне больно. В этом замкнутом пространстве железной коробки чертовски неудобно сидеть на жесткой лавке, у меня уже ломит все тело, каждая мышца протестует от этой неподвижности. Боль отдает в шею и запястья при каждом толчке машины.

Слезы льются сами собой, нескончаемым горячим потоком, и я ничего не могу с этим поделать. У меня внутри разворачивается настоящая, глухая истерика, которую мне здесь абсолютно никто не поможет преодолеть.

Руки мелко, судорожно дрожат, ноги окончательно затекли. Я просто не понимаю… За что мне все это? Почему в этом огромном городе никто не захотел докопаться до правды, никто не попытался хоть немного помочь мне?

Хотя чему я удивляюсь. У меня ведь вообще никого нет. Мне не к кому обратиться за защитой. И я просто не понимаю, куда конкретно меня сейчас везут и что со мной будет дальше.

На заседании мне даже ничего толком не объяснили, зачитали сухой приговор – и все. Или же мой собственный мозг в целях самозащиты просто отказался воспринимать этот кошмар всерьез, заблокировал информацию, и я банально ничего не запомнила из их юридического бреда.

Помню только, как меня под руки вывели из железной клетки. Отвели куда-то, позже грубо запихнули в этот душный, пахнущий бензином и гарью автозак, и теперь везут.

Судя по маленькому окошку с решеткой, на улице уже стоит глухая, беспросветная ночь.

Мне всего восемнадцать. Точнее, нет… Мне уже восемнадцать. Какая нелепая, страшная цифра. Если бы мне было сейчас хотя бы семнадцать с тремя четвертями, возможно, это бы хоть что-то поменяло в моем деле?

Малолетку не закрыли бы до окончательного приговора? Или нет… Я уже ничего не понимаю в этих законах. Вот такое у меня вышло официальное начало взрослой жизни.

Автозак резко подбрасывает на колдобине, не успев сгруппироваться, бьюсь головой о перегородку. Ловлю свое смутное, дрожащее отражение в полированной металлической поверхности внутренней обшивки кузова.

Я ведь, вроде бы, действительно симпатичная девчонка. Даже можно сказать – красивая. Мне во всяком случае всегда об этом говорили.

У меня довольно темные, густые волосы натурального, глубокого цвета, которые сейчас растрепанными прядями висят вдоль лица. Хорошая, хрупкая, но уже достаточно сформировавшаяся женственная фигура. Тонкие, милые черты лица, аккуратный нос и искренние, распахнутые глаза.

Правда, прямо сейчас эти глаза выглядят жутко заплаканными, опухшими и воспаленно-красными. Настоящее чучело из криминальной хроники.

Смотрю, как по моей бледной щеке медленно бежит очередная горячая слеза. В этом зыбком полумраке она кажется мне замедленным, глянцевым кадром из какого-то страшного кино.

Такая блестящая, ровная, кристально чистая дорожка по коже. Я завороженно, внимательно слежу за ее путем, отключая остатки разума: ниже, ниже… вот она скользит мимо кончика носа, огибает краешек губ, замирая на подбородке.

Пытаюсь сдуть ее, но в этот момент весь мой хрупкий, замерший мир в одну секунду с грохотом взрывается.

Меня с силой подбрасывает вверх. Будто тяжелая машина, в которой меня перевозят, на полном ходу наткнулась на какое-то непреодолимое, глухое препятствие.

Снаружи раздаются странные, резкие звуки лопающегося чего-то – похоже на взрывы детских шариков, только сухие и хлесткие.

А следом за ними раздается жуткий, оглушительный грохот, от которого у меня на секунду напрочь закладывает уши.

Мир вокруг ломается. Я лечу куда-то в пустоту, переворачиваюсь в воздухе несколько раз, тупо пересчитывая собственным телом железные выступы кузова.

Становится очень, пронзительно темно, лишь изредка сквозь щели пробиваются отдельные блики дальнего, ядовито-яркого автомобильного света.

Салон автозака мгновенно заполняет едкий, невыносимый запах гари и жженой резины. Во рту появляется отчетливый, солоноватый металлический привкус крови.

Наконец я со всего маху оседаю в неестественной, неудобной позе на какой-то очень жесткой, искореженной поверхности. Тяжелое движение грузовика полностью прекращается.

А вот звуки снаружи – нет. До меня доносится жуткий, режущий уши неприятный скрежет металла. Какие-то новые хлопки, но уже чуть потише, дальше от меня.

Забившись в угол, я до судороги в пальцах боюсь, что этот ад повторится снова и меня опять начнет швырять из стороны в сторону по этой железной клетке. Но нет. Машина замерла намертво.

Вдруг снова, уже совсем рядом раздается совершенно жуткий, скрежещущий звук разрезаемого металла. Прямо на меня, прорезая ночную тьму, лавиной сыплются обжигающие, яркие и колючие искры.

Инстинктивно зажмуриваюсь до рези в веках и пытаюсь хоть как-то загородить лицо, спрятаться.