Познакомься с дочкой, дракон!

Глава 5

В памяти сразу всплыл самый ужасный день моей жизни.

Отец снова пьяный. Толстый и краснолицый, он яростно рычит, кидая грязные глиняные плошки в раковину. Каждый удар посуды о керамику отдается эхом по кухне. Он зол — от него ушел очередной помощник, и теперь приходится самому убирать со столов. Я стою рядом, засучив рукава, мыльной тряпкой тру посуду без остановки. Горы грязных тарелок растут быстрее, чем я успеваю их перемывать, а пьяное ворчание отца кажется бесконечным.

— Я бы выпустил тебя в зал, — бурчит он, не оборачиваясь, — мордашка у тебя что надо, поди и монетку отсыпали бы, но эта пьянь к тебе сразу приставать начнет. Животные!

Я молчу, не отвечаю. Отец мало чем отличается от тех, кого он так презирает. С этими людьми он всегда на одной волне, оттого таверна и процветает.

— Здоровяк Джим не одобрит, что его невесту лапают перед свадьбой, да?

Я замираю. Вот оно — момент истины. Вдох-выдох, и сейчас я скажу, что не выйду за мясника, что не буду работать в этой проклятой таверне, что у меня есть любимый человек и как бы не повернулась жизнь, я буду его женой или ничьей.

— Нет. — Слово срывается с моих губ раньше, чем я успеваю что-то обдумать. И вот оно — начало конца.

— Что ты сказала? — отец резко оборачивается, его взгляд острый, злой.

Я знаю, говорить с отцом, когда он пьян, — худшая идея, но пути назад уже нет. Когда еще я смогу решиться?

— Нет! — повторяю громче, снимая полотенце с плеча. — Я не пойду за мясника!

Его лицо заливает гнев. В глазах вспыхивает та же ярость, которую я видела много раз. Он подступает ко мне.

— Пойдешь! — рявкает он. — Я все решил! Я уже взял за тебя аванс. На него мы уплатили налог и не лишились крыши над головой!

Голова кружится, к горлу подступает тошнота. Он продал меня... Меня. Внутри что-то ломается.

— Я отработаю, но замуж не пойду! — слышу свой голос будто издалека.

Колени подгибаются, мир вокруг становится размытым, и я падаю, гулко ударяясь о пол. Слышу его крики, но они словно затухают, превращаясь в бессмысленный шум...

Я просыпаюсь на чем-то мягком. В голове гул, но здесь тепло, и на мгновение кажется, что все это был просто дурной сон.

— Аарон... — шепчу я.

— Проснулась? — старческий скрипучий голос пробивается сквозь сон. — Ну, поспала, и ладно.

Я распахиваю глаза и вижу ее — старуху-знахарку, живущую неподалеку. Ведьма, как ее называют в нашем городе. Она берется за любую работу, и недорого. Одному она рассказывает, что лекарь, другому — что травница, третьему — гадалка. Если бы отец не был таким жадным и позвал настоящего лекаря, может быть, моя мать была бы жива.

На губах остается горький привкус, противный и вязкий. Я поджимаю губы, чувствуя омерзение. За дверью слышатся шаги отца и его брань, пробивающаяся сквозь стены.

— Потаскуха! — кричит он. — Вся в мать пошла… дрянь! Ублюдков мне еще не хватало…

— Тише! — шикает на него ведьма. — Все уже поправили, не волнуйся.

— Не понимаю... — Мой голос едва слышен, я с трудом говорю.

— Обратили тебя, дурында, — бурчит старуха. — Вовремя привел тебя батька, уберег от проблем.

Я смотрю на нее, ничего не понимая. Кладу руку на живот, пытаясь что-то осознать.

— Я беременна? Разве так бывает?

— Да уж не волнуйся ты так, — старуха качает головой, будто убаюкивая меня. — Жених не заметит. Снадобье-то мое от приплода избавит тебя быстро.

— Что?

Сердце колотится, перед глазами плывет все сильнее.

— Я тебе отвар дала. Ядовитый. Немного поболит, и все.

Она продолжает говорить, но я больше не слушаю. Я только чувствую, что внутри меня есть маленькая жизнь. Я должна ее спасти. Я не позволю им убить моего ребенка.

Паника охватывает меня. Я бросаюсь к цветку в кадке, засовываю два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту. Все, о чем я могу думать, — избавиться от яда, вырвать его из себя.

Старуха начинает кричать:

— Что ты делаешь, дура? Остановись!

Но я выставляю руку, не подпуская ее к себе.

— Оставь меня!

Она орет, оскорбляя меня, называет глупой и упрямой, но мне все равно. Только когда карга хватает меня за руку, я понимаю, что впервые в жизни готова дать настоящий отпор. Хватаю старуху за шиворот и вышвыриваю в прихожую, к отцу. Захлопываю дверь и запираю на засов, пока отец еще не сообразил. Соображает он медленно. Нахожу графин с водой, выпиваю его залпом — и снова к кадке!

— Ты что творишь? — отец орет и колотит в дверь. — Если оставишь ребенка, ты для меня умерла! Нет, я даже сам тебя убью! Слышишь?!

Он стучит все громче, дверь едва не срывается с петель. Я слышу угрозы, ярость, но страха больше нет. Я точно знаю, что мне нужно сделать, — очистить желудок, избавиться от яда.

Только когда все, что могло выйти, ушло, я бросаюсь к окну. Открываю его, и в лицо ударяет свежий вечерний ветер. Совсем не тот спертый воздух, что в таверне или в проклятой лачуге старухи. Это ветер свободы.

Выбираюсь через окно, падаю на землю и со всех ног мчусь к тому единственному человеку, который может помочь мне.

Я бегу по знакомым улицам, спотыкаясь на каждом шагу. Ноги едва слушаются. Меня шатает от слабости. Люди оборачиваются, перешептываются, принимают за пьяную. Лица в толпе проносятся мимо. Некоторые с презрением отворачиваются. Я подбегаю к первому попавшемуся извозчику, моля о помощи:

— Пожалуйста, подвезите до дворца, — отчаянно ищу в кармане передника монеты, — мне нужно туда!

Но он только хмуро отмахивается от меня.

— Я не вожу таких, как ты. Тем более бесплатно, — бросает он в ответ.

Дышать становится трудно. Кажется, никто не хочет мне помочь. Следующий извозчик просто едет мимо, даже не смотрит в мою сторону. В груди нарастает отчаяние, но я продолжаю идти сама. Ноги тяжелеют, слабость снова настигает, но я должна добраться.

Кладу руку на живот, шепчу:

— Мы справимся. Все будет хорошо.