Позорная невеста для проклятого дракона

1

Элайна Греймонд

Шелковые шторы в моей опочивальне не могли скрыть настойчивого апрельского солнца. Оно будило раньше горничной, напоминая: пора вставать и быть безупречной.

Элайной.

Дочерью лорда Алтея Греймонда, гордостью рода, живым воплощением столетий утонченных манер и холодного расчета.

— Миледи, ваш отец ожидает вас к завтраку, — тихий голос Эмили, моей компаньонки, прозвучал как приговор.

— Благодарю, Эмили. Я готова, — мой собственный голос был мелодичным, ровным, отшлифованным годами уроков дикции. Как кусок льда в форме колокольчика.

Я спустилась по мраморной лестнице, чувствуя, как тяжелый атлас платья облегает каждый шаг, словно вторая кожа. Или смирительная рубашка. В столовой с гербами на витражах уже сидели отец и мать. Воздух пах кофе, свежей выпечкой и неслышным, но вездесущим напряжением.

— Элайна, ты выглядишь превосходно, — произнес лорд Алтей, не отрываясь от трапезы. Его похвала была делом привычки, как проверка печати на документе.

— Спасибо, отец. Надеюсь, вы хорошо почивали.

Мать, Изабелла, оценивающим взглядом скользнула по моей прическе, платью, осанке. Малейшая провинность, неправильный оттенок ленты, слишком свободный завиток и ее тонкие брови поползут вверх. Сегодня, кажется, все было в образцовом порядке. Она едва заметно кивнула.

Разговор тек, как положено: о погоде, о предстоящем визите лорда Ланси, о моих успехах в игре на арфе и в изучении древних языков. Я улыбалась, подбирала слова, кивала. Внутри же все медленно закипало. Этот ритуал, этот маскарад…

Иногда мне казалось, я слышу, как трескается позолота на стенах нашего великолепного замка. Или это трещала я сама?

Завтрак закончился. Родители удалились- отец в кабинет, мать- давать указания управителю. Я вышла в сад, сделав вид, что хочу подышать утренним воздухом перед уроками истории. Но как только кипарисы скрыли меня от взглядов из окон, мои шаги стали быстрее, жестче. Шелк шуршал сердито.

Идеальна.

Безупречна.

Сокровище.

Фарфоровая куколка

Слова крутились в голове, колотясь, как мотыльки о стеклянный колпак. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони сквозь тончайшие перчатки.

И тут я услышала их. Приглушенные голоса, скрип сапог по гравию тренировочного двора, спрятанного за высокой изгородью от «женских» глаз. Сердце екнуло и забилось чаще, уже не от ярости, а от предвкушения.

Обойдя фонтан, я юркнула в узкий проход в стене. Здесь, в этом заброшенном уголке поместья, где когда-то были конюшни, пахло не розами и пудрой, а потом, кожей и металлом. И свободой.

— Ну что, принцесса, опять сбежала от нянек? — раздался насмешливый, но теплый баритон.

Мой старший брат, Кайл, опирался на деревянный столб, счищая тряпкой масло с клинка тренировочной шпаги. Рядом, метая кинжалы в соломенную мишень, был Гаррет, второй по старшинству. Они оба были в простых рубахах, заправленных в потертые бриджи, лица разгорячены, волосы выбились из аккуратных укладок. Настоящие.

— Если бы ты видел, как я сегодня изобразила восхищение новыми веерами матушки, ты бы понял, что мне срочно нужно что-нибудь сломать, — выпалила я, срывая перчатки и швыряя их на ближайшую бочку. Голос мой сбросил сладкую оболочку, став низким, резким, нашим.

Гаррет обернулся, его синие глаза, точь-в-точь как у меня, сверкнули весельем. — Сломать? Пожалуйста. Мишень еще цела, а твоя форма, наверное, уже заржавела от всех этих менуэтов.

— Перестань, Гаррет, — огрызнулась я, но улыбка уже рвалась на лицо. Здесь я могла так говорить. Здесь я могла быть собой.

Элли. Не Элайной.

Кайл, всегда более сдержанный, протянул мне тренировочную рапиру. Рукоять легла в ладонь как влитая. Это чувство. Уверенный вес, баланс, продолжение руки, было мне роднее, чем вязание или вышивание.

— Ну что, покажешь, чему научилась за эти годы? Или все забыла, разучивая сонеты? — он встал в стойку.

Я не ответила. Ответом был молниеносный выпад. Металл звенел, встречаясь с металлом. Мир сузился до клинка, до движений брата, до гулкого стука сердца в ушах. Вот он- глоток чистого, неразбавленного воздуха. Никакой сдержанности. Только реакция, скорость, азарт.

Мы скрестили клинки, и я, используя прием, которому научил меня Гаррет, выбила шпагу из его руки. Она звякнула о каменную плиту.

— Черт возьми, Элли! — рассмеялся Кайл, потирая запястье. — У тебя получается. Серьезно.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по спине растекается знакомое приятное тепло от усилий. Волосы выбились из сложной прически. Щеки горели.

— Она просто злая, — прокомментировал Гаррет, подходя и хлопая меня по плечу. — Вся ее светская любезность копится здесь, он ткнул пальцем мне в грудь и выливается в такую адскую ярость на тренировке.

— А что мне еще делать? — сорвалось у меня. Смех стих. Я опустила клинок, глядя на покрасневшие участки кожи на пальцах. — Целый день улыбаться, молчать, быть украшением. Я… я задыхаюсь там. Иногда мне кажется, я сойду с ума. Просто встану и начну орать за столом, рвать эти дурацкие кружева. Идиотизм.

Последнее слово вырвалось тихим, сдавленным шепотом, но в тишине тренировочного двора оно прозвучало громче любого крика. Я сама вздрогнула от него. Мать упала бы в обморок, услышав такое из уст дочери.

Братья переглянулись. Не с осуждением. С пониманием. С той же горечью, что была и в их судьбах, пусть и в иной форме.

— Знаем, сестра, — тихо сказал Кайл, поднимая свою шпагу. — Знаем. Но держись. Хотя бы здесь, с нами. Будь собой. Хоть час в день.

— А лучше два, — добавил Гаррет, вкладывая в мою свободную руку рукоять кинжала.

Я сжала рукоять, прицелилась. И выпустила все: и ярость от бесконечных притворств, и страх перед будущим, которое планировали без моего согласия, и тоску по чему-то большему, чему-то настоящему.

Кинжал вонзился в солому чуть левее центра. Неидеально. Но честно.

И в этой неидеальности, в этом звоне металла и соленом привкусе пота на губах, я чувствовала себя живой. Настоящей. Последней каплей свободы в хрустальном кубке моей аристократической жизни, которая с каждым днем все больше напоминала изящную, красивую, невыносимую тюрьму.