Позорница ректора академии драконьей крови

Глава 1. Клеймо позора

Холод был первым, что вернулось ко мне из небытия. Не звук, не свет, не боль, а именно холод - тяжёлый, каменный, почти живой, впившийся в щёку, в плечо, в ладони, в колени, в самые кости. Он был таким настоящим, что я сначала ухватилась за него как за доказательство: если холодно, значит, я ещё где-то есть. Если больно, значит, тело всё ещё принадлежит мне. Если сердце, пусть и рвано, глухо, с перебоями, бьётся где-то под рёбрами, значит, смерть пока не забрала последнего слова. Только вот тело оказалось странным. Слишком лёгким. Слишком чужим. Слабым не в том смысле, что я была больна, а в том, что каждая мышца отзывалась незнакомо, не так, как должна была. Пальцы, которыми я попыталась упереться в пол, дрожали. Запястья были тонкими, почти детскими. Волосы, влажной тяжёлой прядью прилипшие к губам, пахли гарью, чужими духами и кровью. И где-то в горле стоял вкус железа, словно я уже пыталась что-то сказать, кричать или умолять, но мне не дали договорить.

Я не сразу поняла, что лежу не в темноте. Надо мной высился потолок - невозможный, огромный, уходящий вверх на высоту собора. Своды из чёрного камня терялись в синеватом сиянии магических огней. Между ними тянулись резные балки, похожие на окаменевшие драконьи рёбра, а в узких стрельчатых окнах дрожал зимний, мертвенно-голубой свет. Витражи были алыми и тёмными, и на одном из них, прямо над возвышением, красный дракон расправлял крылья над золотой короной, будто собирался сжечь её вместе с теми, кто посмел подойти слишком близко. Сначала я решила, что всё это сон. Тот бессмысленный, вязкий сон, который иногда приходит после высокой температуры или удара головой: чужие залы, чужие лица, чужой язык, который ты почему-то понимаешь, хотя никогда прежде не слышала. Но потом по залу прокатился смех, сухой, злой, многоголосый, и сон рассыпался, оставив после себя только ясность, от которой хотелось снова потерять сознание.

Вокруг меня стояли люди. Их было очень много - десятки, нет, сотни. Они занимали длинные ряды каменных скамей, балконы, лестницы, боковые галереи. Все в одинаковых тёмных формах, но у одних эта форма была отделана серебром, у других золотом, у третьих алыми или синими нашивками, похожими на родовые знаки. Молодые лица, красивые лица, жестокие лица. Девушки с гладкими причёсками и ледяными улыбками. Юноши с высокомерно вскинутыми подбородками. Несколько взрослых в мантиях преподавателей, стоящих в стороне так неподвижно, будто происходящее не имело к ним отношения. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. Кто-то не скрывал улыбки. Кто-то смотрел на меня с брезгливым любопытством, как смотрят на раздавленное насекомое, которое ещё шевелится.

Я попыталась подняться, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Боль была везде: под лопаткой, на правом боку, в затылке, в горле, на внутренней стороне предплечий. Особенно горели запястья, будто их недавно стягивали раскалённой проволокой. Я сжала зубы, чтобы не застонать, и в этот момент увидела свою руку. Узкую, белую от холода, с содранными костяшками и засохшими красными полосами на коже. Не мою. Совершенно точно не мою. Я знала свои руки. Знала короткие ногти, старый тонкий шрам на большом пальце, знала чуть выступающую вену, привычную тяжесть кольца, которое носила годами. Этой руки я не знала. На ней не было ни моего кольца, ни моего шрама, ни моего возраста. Эта рука принадлежала молодой девушке, почти девчонке.

Паника поднялась изнутри так быстро, что на мгновение перекрыла даже боль. Я втянула воздух, но грудь сжало, и вместо крика вышел только хрип. Голоса вокруг зашевелились, ожили, словно моё движение было для них сигналом к новому удовольствию.

- Очнулась, - произнёс кто-то справа, и в голосе было столько сладкого ожидания, что меня передёрнуло. - А я думала, наша позорница решила избавить академию от своего присутствия навсегда.

- Не дождёшься, - лениво ответил другой голос, мужской, молодой. - Такие, как она, цепляются за жизнь крепче крыс. Особенно когда их наконец выволокли на свет.

- Тише, - сказала девушка с серебристым смехом. - Сейчас ректор дочитает. Не лишайте нас лучшей части.

Ректор.

Слово ударило в сознание не моим воспоминанием, а чужим. Оно вспыхнуло где-то глубоко, болезненно, словно в темноте открылась дверь, за которой не было ничего, кроме стыда. Ректор. Высокий силуэт на лестнице. Чёрный мундир. Серебро на воротнике. Холодные глаза. Руки, к которым кто-то тянулся с детской, жалкой надеждой. Письма. Цветы. Шёпот подруг, которые на самом деле не были подругами. Фан-клуб. Смешное, унизительное слово, от которого внутри меня поднялась волна чужого, смертельного смущения. Я увидела - не глазами, памятью - тонкую девушку, пишущую аккуратным почерком: «Его светлость сегодня снова был в северной галерее. Он даже посмотрел в мою сторону». Затем смех. Чернила, вылитые на тетрадь. Листки, разлетевшиеся по коридору. Чья-то рука, толкающая в спину. «Дочь служанки решила стать госпожой ректора». И снова смех.

Я зажмурилась, но чужие обрывки не исчезли. Они были вшиты в это тело, в боль, в сердце, которое стучало слишком быстро и слишком испуганно. Лиана. Имя всплыло само собой, и вместе с ним - отчество, фамилия, целая жизнь, сжатая до нескольких мерзких кличек: третьесортная, обслуга, грязная кровь, позорница. Лиана Вейр. Дочь служанки. Кадетка Академии драконьей крови. Та, которой здесь не должно было быть. Та, которая каким-то чудом прошла проверку и решила, что чудеса случаются для счастья. Глупая. Одинокая. Влюблённая. И, кажется, мёртвая.

Потому что я не была Лианой.

Эта мысль прозвучала внутри меня без истерики, почти спокойно, как приговор. Я не знала, кто я сейчас, но знала, кем не являюсь. Последнее собственное воспоминание было рваным и нелепым: серый вечер, мокрый асфальт, фары, звук тормозов, чужой крик, резкий удар, после которого мир сложился в тонкую белую линию. Я помнила свой город. Свой век. Телефон в кармане. Горечь недописанных дел. Усталость взрослой женщины, давно разучившейся ждать, что кто-то придёт и спасёт. А теперь - каменный зал, витражи, драконы, сотни ненавидящих глаз и чужое девичье тело, лежащее на полу перед тем, кого все называли ректором.