Позволь чуду случиться

Глава 4.

- Вот это и есть жареные гномики?

Так я перевела для себя название блюда, что приготовил Пенгуэн - тот малыш, которого я при первой встрече приняла за ребёнка.

Он сегодня был дежурным по кухне. Скорее всего, опять проигрался Жаже, если я правильно понимаю их взаимоотношения, и теперь отрабатывал долг.

Жареные гномики походили на очень крупных муравьёв, длиной почти с чайную ложку. Эти «муравьи» были зажарены во фритюре или чём-то похожем: коричневые, хрустящие на зубах, сочащиеся маслом.

Я подняла взгляд на парней.

- Гномики? Жареные?

Жажа переглянулся с малышом Пенгуэном и снова сосредоточился на мне. Я не любила такие его взгляды. Вроде и весёлые, вроде и добрые, вот только слова, которые следовали сразу после них, были неприятными. Он, конечно, тролль ещё тот, но куда ему до моей мамы? И всё равно у меня всё внутри сжалось в ожидании очередной гадости.

- Ты не знаешь, что такое gnomik?

Слово, что в этом языке встречалось очень редко, было очень похоже на наше «гномик». И я, конечно, не сдержала удивления.

Здесь многому приходилось удивляться. И язык - ещё не всё из длинного списка чудес здешнего мира.

Я внимательно всмотрелась в лицо парня - будет троллить дальше или остановится? В его глазах плескалась издёвка. Посмотрела на Пенгуэна. Тут ничего нового, всё как всегда: злоба, неприязнь, а ещё презрение вперемешку с боязнью.

Жаль, дядюшки Гилерма дома не было. Он в этой компании был единственным, кто не пытался доказать, что я идиотка.

Я не просто знала, я много раз убеждалась на горьком опыте - хочешь остаться при своём мнении, держи его при себе. Но знала я и другое: если сейчас промолчать, потом будет хуже. И сказала, тщательно подбирая слова:

- Гномики — сказки. У нас. Гномики — маленькие люди, - и близко свела пальцы. - Нельзя есть. Живые.

Глянула на Пенгуэна. Он был ужасно обидчив: вдруг посчитает это намёком на его малый рост? Но он глянул на своего высокого и нескладного товарища, а тот засмеялся.

Я уже говорила, что Жажа похож на лошадь?

Когда он смеялся, сходство было стопроцентным, то есть парень как бы исчезал, превращаясь в коня - громогласное "го-го-го", высоко задранная верхняя губа, обнажающая челюсть с мелкими широкими зубами, рот, словно глубокая и отнюдь не благоухающая пещера. Радугой Жажа действительно не питался - это я знала точно, своими глазами видела .

Смех стал сигналом для Пенгуэна - он подхватил раскатистое "го-го-го" дискантом.

Он всегда был на вторых ролях, даже когда смеялся. Даже когда ему было не смешно. Даже когда посмешищем был он сам. А уж когда смеялись надо мной, то тут его просить дважды не приходилось - он во всём подражал Жаже.

- Гномики, ха-ха-ха, - по-лошадиному ржал Жажа. - Эта Цайа - птица с головой, полной ветра! Это же овощи. Бу-га-га! Иномирцы самого простого не знают ! Это просто trevakh!

Цайа - это я.

Не знаю, правда ли, что Зоя не произносилось на местном наречии, но именно Ленарди так переиначил моё имя. Я отвечала ему тем же - называла Жажей. Правда, только мысленно. Вслух вообще старалась никак к нему не обращаться. Но помня, как разозлило его тогда это имечко в день нашей встречи, по-другому не могла.

Про птицу с головой, полной ветра... Это такая местная фразочка, которая характеризовала человека неумного. В переводе на русский это могло означать «тупая курица».

Что иномирцы не знают самого простого, особого перевода не требовало. Собственно, эта часть фразы была продолжением про курицу.

А вот trevakh не переводилось, поэтому я толковала это как ругательство. Впрочем, без оснований.

- Да, - повизгивал от смеха Пенгуэн, - у неё овощи — люди! Живые! Ха-ха-ха, да ещё маленькие!

«Да, маленькие, вроде тебя, дурень ты великовозрастный», - подумала и перевела взгляд на лежащие в моей тарелке три обжаренных муравьиных трупа. Надеюсь, на моём лице ничего не было написано, кроме непонимания. Всё же эти люди меня спасли, прятали от погони, помогали.

И я сделаю вид, что не поняла.

В знак благодарности.

За заботу.

Ещё раз с сомнением посмотрела на три зажаренных «гномика». Вздохнула, набираясь решимости. Овощи так овощи. Надо пробовать.

Желудок, не подведи хоть в этот раз!

Я трудно привыкала к новому миру — меня всё пугало, настораживало, не укладывалось.

Не укладывалась в мысли необходимость жить в таком месте, где цивилизация оставила тонкий налёт. Такой тонкий, по сравнению с которым слои пыли в выделенной мне каморке под лестницей - вековые пласты разных пород.

Не усваивалась местная пища, то и дело вызывая рвоту. Что-то не так было в продуктах. Или готовка была непривычная - не знаю. К плите, кстати, меня не допускали. То ли боялись, то ли не хотели обучать. Но я и не жаловалась.

И не только потому, что некому было. Просто как-то незаметно я взяла на себя всю уборку первого этажа дома, в том числе и в лавке. Да, в этом доме была книжная лавка, в которой я, можно сказать, служила. Служила мастером чистоты, а попросту - уборщицей. На второй этаж дома меня не пускали. Это, кстати, было странно, и даже немного обидно, если вспомнить, как меня оттуда выставили.

Я со своими уборочными инструментами - не лёгкими пластмассовыми, как у нас, а с хорошей такой деревянной бадьёй, - убрав на первом этаже, однажды двинулась на второй. Ну а как же? Надо же помочь бедненьким мужчинам, живущим в доме без женской руки!.. Но на лестнице меня задержал дядюшка Гилерм. Даже больше - жёстко схватил за локоть.

Он, вообще-то, был вежливым и доброжелательным, но в тот раз его пальцы в вечных перчатках очень больно, словно клещи, ухватили меня за руку

- Цайя, нет! - сказал и так посмотрел на меня, будто взглядом хотел уничтожить.

Язык я кое-как тогда уже понимала, а вот сказать едва ли могла пару связных фраз. И потому даже не спросила почему.

Стащила тогда тяжеленное ведро вниз и грохнула его на пол у бокового хода, что вёл во внутренний дворик. Сдерживая досаду и злость, решила, что баба с воза - кобыла в курсе дела. То есть, мне же лучше - не таскать тяжёлое ведро наверх, не корячиться со своей благодарностью, убирая за ними грязь. Неприятно, конечно, смотреть в прожигающие глаза, но ничего, переживу.