Позволь этому случиться

- 2 -

- Ничего, – чуть позже за ужином утешала меня мама. – Все само собой образуется, не переживай, – мамина теплая рука легла мне на макушку.

Мне стало нехорошо. Есть перехотелось вовсе. Затолкав в себя еще немного пюре, я заспешила выйти из-за стола.

- Ты ж почти ничего не съела! – Сестра глянула в мою тарелку с видом обиженного котенка. Моя порция не убавилась, не прибавилась, а ей предстояло отдуваться за нас обеих перед родителями, потому что после моего ухода они точно затолкают в нее еды в два раза больше положенного.

- Аппетита нет, – попыталась оправдаться я перед Санькой. – От слова «совсем», – добавила для убедительности, за что в ответ получила предательский бульк от голодного желудка.

Э, нет, друг. Как бы ты не кричал, мой мозг отказывается воспринимать любые попытки продлить жизнь моего никчемного организма.

- Так нечестно! – Запротестовала Санька.

Сестре пятнадцать, а ей в довесок к докучливым родителям в старшие сестры досталась настоящая неудачница, которой не улыбалось даже автобуса дождаться спокойно.

- Саша, – одернула ее мама. – Прекрати.

- Ну, ма-а-ам, – стенала Санька и дергала меня за длинный рукав толстовки.

- Лиль, - наконец-то проснулся папа и оторвался от своего телефона, - ты себя нормально чувствуешь? Бледная какая-то.

«Бледная какая-то» как мое второе альтер эго, которое вечно преследует меня на устах окружающих. Если бы каждый раз, когда моему внешнему виду дают именно это определение, мне давали по рублю, то…впрочем, продолжение вы и сами знаете. Не сидела бы я здесь в двадцать пять лет на квартире у родителей и не мяла бы вилкой холодное пюре, тыкая в него четвертинкой свежего огурца.

- Все нормально, пап, – уверила его я, изображая на своем лице улыбку. – Просто все как-то навалилось. Точнее, не получилось. Да и в целом… Мне просто надо отдохнуть, – кислород покинул мои легкие вместе с этими словами.

Спасибо родителям, которые не спрашивают свою уже полгода безработную дочь, отчего же, собственно, ей надо отдохнуть. Честно, этот вопрос самый больной из тех, что я когда-либо задавала себе. Физическим трудом в моей обыденной жизни и не пахло, но все тело, будто ватное, в конце дня отказывалось подчиняться мне. Руки и ноги становились свинцовыми и неподъемными. Сердце в груди упиралось в грудную клетку и медленно сползало вниз к желудку. Медленно, слишком медленно, чтобы я не обращала на это внимание. И так каждый день. С утра до вечера.

Зачем? Для кого? Почему?

Да и черт с ним!

Мне было как Саньке, когда я впервые осознала собственную никчемность и оторванность от этого мира и задумалась о том, если бы…

Как можно вообще ощущать собственную ценность в мире, где ты никому не нужен? Есть ты, нет тебя, ничего от этого не изменится. Мир не перевернутся с ног на голову. Земля не остановится, а солнце будет продолжать будить ее по утрам. Если ты вдруг исчезнешь, максимум того, чего следует ожидать, это слезы, да и те вскоре сойдут на нет.

Слезы высохнут, и не только потому что они закончатся, просто все убеждены, что ты был бы рад видеть их улыбки, а не угрюмые лица. Прекрасное рассуждение, но с одним изъяном. Ты больше вообще ничего не увидишь, поэтому глубоко плевать, кто и сколько слез прольет по тебе. Но отчего-то болью в груди отдаются улыбки на лицах близких после твоего ухода.

Сердца восстановятся. Это такое свойство человеческого организма. Раны на сердце заживают, а шрамы, пусть и остаются, они незаметны и не достойны того, чтобы помнить о них постоянно.

Поэтому мы всегда одиноки.

Когда эти мысли без конца крутятся в моей голове, заполняя все внутреннее пространство от макушки до пят, мне становится до того тошно, что хочется сбежать, не оглядываясь. Сбежать в ночь, чтобы в лицо дул ветер, а по щекам хлестал дождь. Чтобы вода из луж забивалась в полуразвязанные ботинки, потому что ты не успел завязать их достаточно крепко, торопясь выйти из дома. И так, хлюпая промокшими ногами, бежать и не видеть ничего вокруг. Только темнота. Только бы ничего не видеть. В ушах пусть свищет ураган. Только бы ничего не слышать. А в конце желанного путешествия оказаться в своей постели под одеялом, желательно теплым и чистым. Пусть никто не трогает, не спрашивает ни о чем. И в тишине и покое просто уснуть. Уснуть с надеждой, что завтра вместе с новым днем проснешься и новая ты, и уже не придется никуда бежать.

Но, как снова возвещает мне мой неугомонный кишечник, от себя не убежишь.

Вот засада!

Пока я варилась в собственном соку токсичных мыслей, в дверь моей комнаты неуверенно постучали.

- Оливка, это я, – Санька словно шпион пробралась в мою комнату и плюхнулась на кровать рядом со мной.

- Ты чего? – Спросила я ее, прикрывая глаза руками. Мой взгляд, наверное, пугающе пустой сейчас.

- Да так, – Санька потянулась к моему ноутбуку и включила музыкальный проигрыватель.

По комнате разлилась приятная скрипичная мелодия. В последнее время от одолевающей меня хандры я спасалась классикой. Скрипка Паганини звучала со мной в унисон в самые отчаянные моменты моего душевного терзания.

- Что-то случилось? – Я повернулась на бок, чтобы посмотреть сестре в глаза. Какая-то она подозрительная.