Позволь этому случиться

- 40 -

Пара дней протекли незаметно. Бурная река времени сменилась на безмятежный и успокаивающий прохладный ручей.

Мне хотелось. Нет. Мне нетерпелось встретиться с Настей. Что удивительно, она сама попросила навестить ей визит.

Обычная, хоть и отдельная, палата. Точно такая же, как у Тимофея, встретила меня непривычной тишиной. Поклонский младший не замолкал ни на секунду. Спрашивал, ругал, наставлял, жаловался на Егорову, на брата, на медперсонал, да на весь свет. Давид в такие моменты многозначительно молчал, уткнувшись в раскрытые ладони прямо на коленях, скорее, чтобы не рассмеяться. И причина смеха была – моя живая реакция на эти жалобы, где мне сначала приходилось искать оправдания всем, на чью голову сыпались обвинения, а после обрушивалась на Тима с подзатыльниками, когда тот так и не унимался.

Белые стены давили со всех сторон. Запахи лекарств и антисептика были слишком тугими и въедливыми, чтобы быстро растворяться в уличном шуме и домашнем уюте. Часть нашей жизни теперь протекала именно в такой обстановке.

- Тебе не идет синий, - вместо приветствий прозвучало от меня.

Вид у Насти был ничуть не лучше, чем у Тима. Однако именно благодаря ему она выжила, и, отчего-то, это разбудило в ней чувство вины. Другой причины, почему она отказывалась встречаться с младшим братом Давида, я просто не находила.

Вся левая половина лица у девушки заплыла и превратилась в одну сплошную гематому. Левая рука сломана, укутанная гипсом, как и сама Егорова укуталась, несмотря на удушливую жару, больничным одеялом.

- Я не напрашиваюсь на комплименты, - пытаясь быть по привычке надменной ответила она. – Тем более от тебя, Калинкина.

- Дай парню добро, - села на краешек кровати. – Он места себе не находит.

- Задолбал скулить под стенкой. Каждый вечер слушаю его серенады.

Улыбку, что затронула ее битые губы, смогла заметить даже я.

- Ты ему действительно небезразлична.

Ее судорожный вздох. О безразличии она знала гораздо больше, чем я.

- Послушай, Лилька, - намеренно обошла стороной мое прозвище, зная, как оно мне опротивело. – Я тебя позвала явно не для того, чтобы ты читала мне лекции. Слушать твои вонючие нравоучение терпеть не могла еще в школе. Ты всегда казалась мне слишком правильной, слишком осанистой, типа гордой, - изобразила в воздухе пас пальцами целой руки. – Блевать тянуло, когда ты делали круглые от испуга глаза, стоил мне перебрать с игристыми коктейлями. Думала, ты претворяешься. Следуешь сценарию, который тебе выдали при рождении. Но ведь это невозможно, да?

Ничего не ответила. Она и не хотела ничего от меня слышать.

- Невозможно, - эхом отозвалась снова. – Глупость не порок, но заставляет творить нелепые вещи. Со мной же за стол переговоров села зависть, и я проиграла. Ты была слишком правильной, гордой, - хмыкнула Настя. – Знаю, повторяюсь. Но я посмотрела на тебя уже другими глазами. Мне тоже хотелось быть гордой, а не кидаться Князева каждый раз на шею, стоит ему поманить меня пальцем. Тогда, прошлой Насте, показалось, что во всех моих бедах виновата именно ты. По моим расчетам, если бы ты не была такой, какой есть, то в моей жизни все сложилось иначе.

Не перебивала, молча продолжала слушать, а Егорова, потирая здоровой рукой отекшую часть лица, продолжила:

- Я с детства привыкла обвинять всех вокруг. Реально, ведь, глупость, но мне так было проще. Проще поверить в собственную значимость и особенность. Надеялась, что хоть тогда Денис обратит на меня внимание. А потом тебе взбрендило в голову, что ты влюблена в Серого из параллели. Это стало началом моего падения в бездну. Если бы не встретила тебя сейчас, то не уцепилась бы за спасательный трос надежды. Ты всегда была именно такой, а не какой я тебя себе нарисовала.

Подруга посмотрела на меня. Плакать она не собиралась, все слезы были выплаканы ранее, сейчас лишь сухой остаток - недосказанность между нами. Недомолвки и вспыльчивость молодости породили множество вопросов, которые по сей день мучают, как оказалось, не только меня.

- Я не хочу возрождать нашу старую дружбу. Ее там и не было, - ее язык скользнул по пересохшим губам, отчего ее лицо скривилось от боли.

- Я тоже не горю желанием, - обидно (да ладно?!) буркнула в сторону.

На что была надежда, не ясно. Прошлое оставим в прошлом. Ради чего иначе Егорова затеяла этот сложный разговор, путь к которому занял многие года.

- Но не хочется похерить то, что может родиться сейчас.

Я посмотрела на Настю. Солнце освещало палату, слепило солнечными зайчиками, пекло бока, но все еще мир казался недостаточно ярким, каким тогда был на самом деле.

* * *

Суд над Князевым закончился.

Родители Дениса, как и ожидалось, наняли адвоката дьявола.

Большинство доказательств, что было прикреплено к делу, посчитали нелигитимными и ненадежными. К словам жертв, насилие над которыми было совершенно разный период времени назад, прислушивались по необходимости, а не из желания помочь.

Каждое заседание было вымученным спектаклем с ненужными декорациями, к их числу я отношу и обвинение. Прокурор, судья, адвокат быстро устали от этого фарса, стремясь поскорее привести дело к логическому для них завершению.

Адам Ромазанов спутал карты этим князевским холуям. Он блистал в своих доспехах из правды и справедливости. Он снизошел до смертных точно Фемида в мужском ее воплощении.

Решающими стали побои, снятые в тот день по прибытии в больницу, и аудиозапись, где Князев признавался как минимум в четырех преступлениях: попытка изнасилования, убийство (так он считал на тот момент), похищении и причинении тяжкого вреда здоровью (Тим, лежа на больничной койке, переломанный как минимум в трех местах, охотно подтвердил это). И если первое было опущено из-за срока давности, то остальное суд уже не смог проигнорировать.

Этот самонадеянный индюк поверил патологоанатому на слово, майор Елисеев, был не в курсе махинации Адама, потому, не проверив поступившую к нему информацию о смерти водителя, которую он услышал в том время, когда дежурная медсестра отзванивалась родственникам, стал действовать согласно положенной процедуре.