Позвольте подыграть, принцесса

Глава 1. Ледяной чертог

Шёлк всегда казался ей холодным. Не тем освежающим холодом, что приносит ночной майский ветер, прорывающийся сквозь тяжёлые бархатные портьеры, а мёртвым, скользким, напоминающим погребальный саван. Каждое утро принцессы Алисии де Валуа начиналось одинаково — со звука раздвигаемых колец на гардинах. Этот сухой, металлический скрежет в её сознании давно заменил утреннее пение птиц. Контуры огромной опочивальни проступали из предрассветных сумерек медленно, словно проявлялись на старом, покрытом олифой холсте: высокие готические своды, лепнина в виде застывших виноградных лоз, безмолвные силуэты каменных горгулий на каминной полке, которые, казалось, охраняли не её покой, а её заточение.

— Ваше Высочество, пора, — тихий, почти бесплотный голос камеристки раздался над самым ухом, едва нарушив мёртвую тишину комнаты.

Алисия не вздрогнула. Она никогда не вздрагивала. Её тело, приученное к идеальной неподвижности с раннего детства, отреагировало послушно, как отлаженный часовой механизм: веки поднялись, являя миру абсолютно спокойный, чистый взгляд серых глаз. В них не было сонной дымки, не было человеческой неохоты или желания полежать ещё хотя бы минуту. Куклы не испытывают слабости перед рассветом. Они просто возвращаются к выполнению своих функций.

Служанки — три безликие тени в одинаковых серых платьях из грубой шерсти, чьи имена Алисия даже не пыталась запоминать, ибо они менялись каждые полгода по приказу начальника тайной канцелярии для безопасности короны — действовали со сноровкой палачей или гробовщиков. Ни одного лишнего движения. Ни одного громкого вздоха. Во дворце Валуа громкие звуки считались признаком дурного тона, граничащего с государственной изменой. Каждый шорох регламентировался придворным этикетом, написанным за триста лет до её рождения.

Сначала — омовение. Вода в огромной серебряной лохани, украшенной чеканкой в виде сцен королевской охоты, была едва тёплой, сдобренной парой капель лавандового масла. Не для удовольствия принцессы, а исключительно для того, чтобы прогнать излишнюю бледность с кожи и придать ей благородный вид. Алисия стояла неподвижно на специальном тканевом коврике, пока влажная, накрахмаленная ткань касалась её плеч, ключиц, длинных тонких пальцев. Она смотрела прямо перед собой, на гладкую стену, обитую тёмно-зелёным гобеленом, где безымянный мастер соткал столетнюю битву, и мысленно перебирала расписание на сегодняшний бесконечный день.

Час на утренний туалет. Полчаса на молитву в малой капелле восточного крыла. Два часа на скучнейший приём послов Мальтийского ордена, которые снова будут просить снижения пошлин на торговлю сукном. Затем — обед с отцом, королём Филиппом, где каждый кусок перепела будет разжёван под аккомпанемент унылых отчётов о налогах на соль и зерно. И, наконец, вечерний большой приём в тронном зале, устроенный в честь приезда какого-то важного иностранного гостя, чьё имя её не особо интересовало. Очередной лорд, очередной аристократ, перед которым нужно будет явить безупречный лик правящей династии.

Долг. Это слово было выжжено на её подкорке. У принцесс крови нет права на слабость, нет права на личные желания, нет сердца. Есть лишь династический интерес и фамилия де Валуа, которую нужно нести как тяжёлое, инкрустированное бриллиантами знамя.

— Корсет, Ваше Высочество, — выдохнула старшая камеристка, держа в руках жесткую конструкцию из китового уса, обтянутую плотной парчой.

Алисия послушно подняла руки вверх, позволяя служанкам окружить себя. Две девушки взялись за шёлковые шнуры за её спиной. Это был её ежедневный крест, её личная маленькая пытка. Скрипнула тугая ткань, узлы натянулись, и лёгкие принцессы сжались, выталкивая остатки воздуха. Корсет сдавливал рёбра так безжалостно, что дышать можно было только самой верхней частью груди — короткими, едва заметными со стороны вдохами. Спина тут же приняла струнную, неестественно прямую осанку. Гордая, величественная, недосягаемая для простых смертных. Никто из подданных не должен был догадаться, что эта божественная грация — лишь результат работы двух крепких баб, упирающихся коленями в спину своей госпожи ради идеального силуэта.

Затем пришёл черёд платья. Сегодня, для вечернего приёма, начальник туалета выбрал нежно-розовое, почти зефирное одеяние, сложно расшитое тончайшим белым шёлком и речным жемчугом по подолу. Оно выглядело обманчиво лёгким, воздушным, словно утренний туман над замковым рвом, но на деле весило не меньше десяти фунтов из-за тяжёлых нижних юбок и плотного каркаса. Широкая юбка спадала к полу тяжёлыми, негнущимися складками. Вырез на груди, отделанный изящным брюггским кружевом, открывал безупречную линию шеи и фарфоровую кожу, но при этом оставался строго в рамках дозволенного приличия, не позволяя лишнего. Розовый цвет должен был символизировать её юность, покорность воле отца и чистоту. Символика во дворце Валуа ценилась выше, чем реальные человеческие чувства.

Камеристка бережно распустила её волосы. Огненно-рыжие, густые, они крупными, тяжёлыми волнами рассыпались по спине и плечам, доходя почти до поясницы. Это было единственное, что в облике Алисии бунтовало против её собственной воли — их цвет напоминал неистовое, голодное пламя, совершенно не вязавшееся с её придворным титулом «Ледяной принцессы». Служанка принялась осторожно расчёсывать их костяным гребнем, прядь за прядью, нанося на кончики дорогое благовоние с ароматом горького мускуса.

— Добавьте макияж, — не оборачиваясь к зеркалу, тихо произнесла Алисия. Её собственный голос показался ей чужим, словно он принадлежал не ей, а шёл из глубокого заброшенного колодца. — Тот, что потемнее. Бордовый.

Камеристка на секунду замерла, её пальцы с гребнем заметно дрогнули. Бордовые тени и тёмные, драматичные губы обычно считались цветами зрелых интриганок или вдов, но перечить Ледяной принцессе, чей взгляд мог остановить сердце, не осмеливался никто во дворце.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Через пятнадцать минут из тяжёлого серебряного зеркала на Алисию смотрела совершенно чужая женщина. Молодая, с тонкими, идеальными чертами лица, но с пугающе глубоким, надломленным взглядом. Бордовая дымка вокруг глаз искусно подчёркивала их холодную серость, делая её взгляд почти осязаемым, а тёмные губы казались застывшими в безмолвном, величественном упрёке всему миру. На её голову легла фамильная тиара — тонкий ободок из платины, усыпанный мелкими, сверкающими бриллиантами, который привычно впился в кожу лживым благословением власти.