Прах и терновник

Глава 1. Возвращение

Деревня Мач-Марлинг не значилась ни на одной карте. Буквально. Если вы вбивали её в навигатор, он предлагал вам развернуться и поразмыслить над своими жизненными выборами. Добраться сюда можно было, только если вы точно знали, куда едете, или отчаянно пытались сбежать откуда-то ещё.

Агата Корнуолл, ведьма в седьмом поколении, относилась ко второй категории.

Её «мини-купер», дребезжа и кашляя, прополз по разбитой дороге и замер у покосившейся калитки с табличкой «Вересковый уют». Табличка висела на одном гвозде и всем своим видом выражала покорную безнадёжность. Впрочем, как и сам коттедж.

— Ну здравствуй, — пробормотала Агата, заглушив мотор. — Ты совсем не изменился.

Дом не ответил. Дома вообще редко отвечают, даже ведьмам. Но этот, казалось, хранил упрямое, осуждающее молчание. Увитый плющом фасад, забитые ставнями окна, печная труба, из которой последний раз дым шёл, вероятно, ещё в прошлом десятилетии. И тишина. Та самая, деревенская, вязкая, которую в Лондоне она почти забыла — а здесь она обволакивала, как холодная вода.

Тридцать лет. Тридцать лет она сюда не возвращалась.

И не вернулась бы, если бы не решение Дисциплинарного Ковена, зачитанное скрипучим голосом Главной Надзирательницы три дня назад.

«Возвращение к корням. Три месяца в родной деревне. Без чар. Восстановление связи с Истоком и пересмотр морально-этических норм ведовства».

Пересмотр норм. Агата фыркнула, вытаскивая чемодан с заднего сиденья. Можно подумать, её нормы были проблемой. Проблемой было то, что она вообще их имела — что для Корнуоллов, потомственных ведьм и колдунов, было чем-то вроде генетического заболевания. Неудобного. Постыдного. Такого, о котором не говорят за семейным ужином.

Хотя ужинов у них тоже не было. Отец считал, что совместные трапезы размягчают характер.

Агата толкнула калитку, и та отозвалась протяжным, жалобным скрипом.

— Ну-ну, — раздался откуда-то слева шелестящий шёпот. — Глядите-ка, кто вернулся. Блудная дочь. Позорище рода.

Агата замерла. Медленно повернула голову.

Живая изгородь. Из терновника. Та самая. Её бабка, Морвенна Корнуолл, посадила её за полвека до рождения Агаты — смесь терновника, древнего заклинания и, кажется, некоторого количества чистой злобы. Изгородь обладала скверным характером, острыми шипами и абсолютной уверенностью в том, что всё на свете — её личное дело.

— Я по тебе не скучала, — сообщила Агата.

— А уж я-то как не скучала, — прошуршала изгородь. — Тридцать лет покоя. Никто не топтал мои корни, никто не бросал окурки в мою листву. Благодать.

Агата демонстративно вытащила из пачки сигарету. Сунула в рот. Похлопала по карманам в поисках зажигалки, не нашла, выругалась сквозь зубы и машинально потянулась к рукаву, где обычно прятала волшебную палочку.

Пусто.

Ну конечно. Блокировка. Она — ведьма без магии. Бесполезнее, чем зонтик в пустыне.

— Проблемы? — ехидно осведомилась изгородь.

— Заткнись.

Агата подхватила чемодан, поднялась на крыльцо и толкнула входную дверь. Та, вопреки ожиданиям, оказалась незапертой. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то смутно знакомым. Сухие травы? Старые книги? Детство?

Она застыла на пороге, пытаясь привыкнуть к полумраку. Гостиная выглядела так, будто время здесь остановилось. Камин с чугунной решёткой. Кресло-качалка с шерстяным пледом — тем самым, бабушкиным. Над камином — портрет Морвенны. Единственный во всём доме портрет, который не отвернулся к стене при её появлении. Все остальные — прабабка, дед, какие-то дальние родственники, чьих имён она не помнила, — смотрели в облупившуюся штукатурку с видом оскорблённого достоинства.

— Привет, ба, — тихо сказала Агата. — Я вернулась. Ненадолго.

Портрет не ответил. Но ей показалось, что нарисованные глаза потеплели.

Она скинула пальто, прошла на кухню и машинально щёлкнула пальцами, чтобы зажечь плиту. Ничего не произошло. Агата уставилась на свою руку — на белую линию шрама, пересекавшую ладонь. Линию, которую оставил отцовский нож.

«Боль — это единственное честное чувство в мире, Агата. Запомни это».

Она помнила. Помнила подвал, темноту, крысиный шорох и бубнящий голос гримуара. Помнила отца, спускающегося по ступеням — неспешно, как на прогулку. Помнила холод лезвия и его голос: «Это чтобы ты больше не позорила фамилию».

И помнила Лондон. Палату в Сент-Мэри. Девочку с потухшими глазами, которую она пыталась спасти — вопреки семейному кодексу, вопреки здравому смыслу, вопреки всем правилам. Девочку, которая умерла, потому что Агата, обученная только разрушать, не смогла исцелить. Потому что магия Корнуоллов, заточенная на проклятия и порчу, в её руках обернулась против неё самой.

Дисциплинарный Ковен тогда сказал: «Вы действовали из лучших побуждений». А потом добавил: «Но это не отменяет последствий».

Последствия. Смешное слово. Будто речь о штрафе за неправильную парковку, а не о детской могиле.

Агата тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и в этот момент в дверь постучали.

Точнее, не постучали. Кто-то поскрёбся в косяк — деликатно, но настойчиво, как кошка, просящаяся в дом. Агата обернулась.

В дверном проёме, не решаясь войти, стояла девушка. Лет двадцати, не больше. Пепельные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились влажные от тумана пряди. Одежда — мешковатый свитер, джинсы, растоптанные ботинки. Ничего примечательного, кроме глаз. Глаза у неё были странные — светло-серые, почти бесцветные, с вертикальными зрачками. Как у козы.

— Простите, — сказала девушка. Голос у неё оказался тихим, с хрипотцой. — Я не хотела мешать. Просто увидела свет.

Агата скрестила руки на груди.

— Ты кто?

— Сибил. Сибил Стоун. Я живу неподалёку, через два дома.

— Я не знаю никаких Стоунов, — сказала Агата. — Раньше в Мач-Марлинг были только Корнуоллы, Мрачнокорни и Маллоузы. И ещё старый дурак Трелони на болотах.

— Мы переехали, — Сибил помялась. — Недавно.