Прайс на тело

Плата

Палата была белой.
Но не той стерильной белизной, от которой иногда тянет лёгкой больничной надеждой.
Нет — здесь белизна будто устала.
Выцвела.
Смирилась.
Толстые стены хранили так много тихого человеческого отчаяния, что краска словно впитала в себя каждый вздох, каждый вскрик, каждое несбывшееся «помогите».

Белый цвет стал мрачным.
Глухим.
Пустым, как снег в конце зимы, когда он больше не сверкает, а просто лежит — тяжело, грязно, неизбежно.
Тишина вокруг звенела так, что можно было подумать, будто сам воздух боится шевельнуться.

Она лежала недвижимо.
Как кукла, забытая на постели.
Глаза закрыты, ресницы тёмными дугами упали на кожу, холодную и гладкую, словно воск.
Тело не сопротивлялось, не просило, не боролось — оно словно уже приняло решение, глубоко внутри, где никто не видит.

Аппарат у изголовья отсчитывал удары сердца — ровно, механически, как метроном, который не знает ни жалости, ни сострадания.
Звук казался чужим.
Слишком далеким, будто сердце билось где-то в другом теле, в другой комнате, в другой жизни.

В голове — тишина.
Такая плотная и тёмная, что в ней не нашлось места ни слезам, ни крику, ни панике.
Не осталось даже страха.
Только усталость — огромная, древняя, как будто она несла её через десятки жизней.

И мысль.
Взрослая, спокойная, выстраданная:
«Не надо. Не вытаскивайте меня обратно».

Потому что там, по эту сторону, всё болело.
Не так, как болит тело — но и тело тоже.
Каждое движение отзывалось тупой, тяжёлой, глухой болью — такая, от которой не кричат, а только крепче закрывают глаза.

Но физическая боль была лишь эхом.
Погремушкой по сравнению с главным.

Страшнее было — вернуться.
Открыть глаза и снова оказаться в мире, где твоя кожа — не ты.
Где твой голос — товар.
Где улыбка — расписка.
Где каждый взгляд будто примеряет тебя, оценивает, складывает в карман.

Где ты — тело.
А тело — цена.

Она не помнила, как сюда попала.
Фрагменты всплывали мутно, как отражения в грязной воде.
То ли кто-то толкнул, то ли сама сделала шаг в сторону, где лучше было бы не стоять.
То ли села не в ту машину, потому что была слишком уставшей, чтобы думать.
То ли просто в очередной раз не успела уйти вовремя.

Но теперь это уже теряло смысл.
Имя обидчика, улица, время, детали — всё превратилось в серый шум.
Прошлое сложилось в один тяжёлый ком, который невозможно разобрать руками.

Сейчас важно было только одно.
Покой.
Тишина, где никто не хочет, не требует, не покупает, не прикасается.
Место, где можно просто лежать и не быть ничьей.
Ни вещью, ни улыбкой, ни обещанием.

Она хотела одного:
Чтобы всё это — голоса, руки, приказные тени — отступило.
Чтобы никто не тянул её обратно туда, где нет её самой.

И если бы можно было попросить вслух, то, пожалуй, она бы шепнула:
«Просто… дайте мне не проснуться».