Правая перчатка призрака

39. Мелодич

Немало прошло времени, чтобы я, наконец, почувствовала себя сильнее, выносливее. Пришло лето и немножко отогрело во мне прошлую зиму. Но что-то во мне иногда сдавалось, небольшое противостояние внутри меня кусало и обволакивало. Только я собиралась с мыслями и силами чтобы внушить себе полное восстановление, схваить май и подбросить все его одуванчики вверх, в воздух, как отягощённая неумолимостью, задумчивой и совершенно печальной, я останавливалась не пытаясь, не стараясь заставить себя приподнять даже один одуванчик. Не такую себя я люблю, -- твердила я себе без толку. Потоптался ангел на месте да исчез, чтобы страх во мне ушёл сам, без его помощи.

Лето заканчивается, но тётушка АвгУста не сдаётся. Заготавливает сладкие снадобья в банках ― варенья, джемы, желе, засушенные листья на холстах своего причудливого бытия.

Только сейчас я почувствовала сладость, ещё заметную сладость лета, которую мы так все ждали. Горечь после смерти моей Нины Ивановны оставалась в жилах чем-то пещерным и бесконечным.

Сегодня, в самый обычный и привередливый день, пещера закрылась. Просто так получилось. Всё лето я провела здесь. Так она рядом, но всё-таки её нет. Со дня смерти призрак не видела.

В саду громко. Хотелось бы тише, но это невозможно. Мелодич лежит в склоняющихся подсолнухах с петушиным стебельком во рту. Молчанов рядом со мной. Да, ещё Волк ― огромный дух Молчанова, который сопровождает меня всюду, как и Юрка.

Он вбил себе в голову, что я должна быть ему женой. Я не разрешаю ему так думать, просто потому, что женой я ему не буду.

Он думает, дело в Призе. Снова приводит мне пример из нашей прошлой жизни. Я останавливаю его. Пытаюсь остановить. Только это так же сложно, как выпить реку или сдвинуть гору.

Трудность в том, я одинаково отношусь и к Призу и к Миру. Пыталась забыть обоих, но не всё получается сразу. Иногда нужно чтобы часы тикали громче, напоминая о том, что часовое время существует, хотя я знаю ― времени нет.

Приз куда-то уехал. Мир перестал писать, ведь я перестала отвечать. Но писал, сколько мог. Наверно на этом, наш «каменный» почтовый ящик закроется.

Удивительно, когда теряешь одно, исчезает ещё что-то. Будто ходишь в одном ботинке. Всегда чего-то не достаёт. Но я решила бороться. Бороться всегда сложно. Но когда решаешь бороться, бороться немного легче.

Я пишу это в саду. Странное случилось явление. Мы с Мелодичем не можем понять, как так получается.

Проходила женщина. Окинула взором мой сад. Волк встрепенулся и начал парить над землёй в её сторону, с явным намерением прогнать.

Молчанов был не в духе и здорово злился. Потому его дух так себя вёл. Но женщина не только не испугалась, она даже не увидела Волка. Просто смотрела сквозь него, как смотрят обычные люди на что-то сквозь призрака. Я не буду её описывать. Она ушла. Её интересовали только цветы.

У Юрки навязчивая идея ― так говорит Тёма. Юрка хочет поцеловать меня. Я не позволяю. Он обижается, но сразу меня прощает.

― Утратил характер, ― говорю я.

― Думаешь, он у него был? ― иронизирует Мелодич, но по-хорошему, чтобы зацепить меня для продолжения тихого диалога. Мелодич не злится на Молчанова. С чего ему на него злится? Разве что завидует его Волку, тому, что Волк видим и ближе ко мне, чем Мелодичу бы хотелось.

Мы любим Юрку. Точнее, я люблю Юрку (как друга, разумеется), а Тёма его терпит. Тёма любит Волка. Они с Волком похожи ― оба белые и лохматые.

Если бы Тёма увидел, что я сейчас пишу, побрился бы наголо. Любая критика Мелодича выводит из себя. Раньше и я так реагировала. Теперь критика только заряжает меня активностью, «всёнипочёмностью» и это странно. Но я рада, что научилась спокойно реагировать на какое-нибудь чужое или родное замечание.

― Тебя бы нарисовал Дега, ― вдруг сказал Тёма. ― В белом платье балерины, в пуантах и с коронкой на голове. Я бы выкрал эту картину из твоей комнаты, принёс бы себе и любовался бы вечно.

― Зачем тебе это нужно? ― спросила я. Сейчас они с Юркой ожесточённо спорят, поэтому пишу. Тёма посмотрел на меня. Он всё прекрасно слышал, повторять не буду.

― Думаю, картина висела бы у Молчанова. Он выкрал бы её первым.

Обернулась к нему. Бирюзовая ручка застыла в моей правой руке. Ждала ответа игриво, но внутри меня что-то ссорилось.

― Когда бы Дега тебя рисовал, я сидел бы подле него, ― ответил он.

― Разве? ― я удивилась.

― Ты бы смотрела на меня. Тебе так удобно ― жить и смотреть на всё вокруг, включая меня, ― как-то увлёкся в тишину Мелодич.

― И всё же? ― задала странный вопрос я.

― На холсте это бы отобразилось. Мы и ещё что-то … в нас, ― Тёма замешкался. ― В нас всех, ― обвёл он глазами сад, будто он наполнен кем-то ещё. ― Вот как сейчас. Ты смотришь на меня…

Он развернулся полностью ко мне, что-то глубоко порывисто читая на моём лице.

Молчанов вскочил и ушёл. Волк исчез.

― Продолжай, ― попросила я скорее глазами, нежели губами, так как приоткрыв рот из него вышел только ветер, почти облачённый в форму этого слова.

― Ты смотришь на меня будто… будто тебя рисует Дега.